Шакко: об искусстве

Хочу вам рассказать, как я в это вляпалась, подсела тяжко и в течение нескольких месяцев этого года опрокинулась с белого пятна в истории моей семьи и тупика 1940-х годов до 1690-х годов (до царевны Софьи!! просто офигеть).

Причем с экскурсами в боковые ветви, как мои читатели наблюдали в прямом эфире, к британскому шпиону в Прибалтике, теще издателя Сытина, музе Есенина, а также к укрывательнице Ленина перед речью на броневичке, фабрикантке гильз и прочим удивительным историям.

И какими инструментами мне этого удалось достичь.

( Collapse )

Героиня отпрашивается в гости к отцу.
Чудовище отвечает:

— И зачем тебе моё позволенье? (...) Оставайся у него, пока не соскучишься. А и только я скажу тебе: коли ты ровно через три дня и три ночи не воротишься, то не будет меня на белом свете, и умру я тою же минутою.

Есть такая очень важная для искусствоведения книга, где это объясняется — "Легенда о художнике. Исторический опыт" (Die Legende vom Künstler. Ein geschichtlicher Versuch).

Её еще в 1934 году написали два австрийских искусствоведа — Эрнст Крис и Отто Курц, причем первый из них вдобавок еще и был психоаналитиком, что книге сильно помогло.

Книга исследует, как со временем сформировался и менялся в культуре образ художника — от ремесленника до гения, колдуна, мифического героя. Авторы анализируют огромное количество биографий, анекдотов и легенд о художниках, начиная с античности и заканчивая Новым временем, чтобы выявить повторяющиеся сюжеты и мотивы.

Книга строится вокруг нескольких ключевых тем, которые формируют "миф о художнике":
( Collapse )

Что поразительно, пословица "ни дня без строчки" на самом деле звучит, как Nulla dies sine linea, то есть "без линии", и слова эти первоначально принадлежат греческому живописцу Апеллесу, выразившему сугубо практические знания: если художник не будет каждый день тренировать твердость руки, он потеряет свое ремесло.

Но графоманы себе фразу сперли.

Нижеследующий материал содержит описания нетрадиционных отношений и предназначен исключительно для лиц, достигших 18 лет.





О. Роден. "Обнаженный Бальзак"

***

Продолжим же на пикантную тему, возникшую при обсуждении романа "Блеск и нищета куртизанок".

Каково было отношение Бальзака к теме гомосексуализма? Вас ждут сюрпризы.

Разговор этот возникает, когда мы пристально изучаем фигуру Вотрена и его отношения с красивыми мальчиками, светскими жиголо -- Растиньяком и Люсьеном. Каждый, впрочем, понимает эти сюжетные линии в меру своей испорченности. Французские литературоведы, например, в упор "не видели" этой темы до 1970-х годов, принимая все оправдания "отеческой любви" Вотрена и его "желания жить успехом другого" за чистую монету. Наверняка, конечно, были те, кто все понимал, но публично озвучивать это в комментариях не было принято по причине общего ханжества приличного общества. И только сексуальная революция отворила ученым уста, да так, что даже вышла книга, посвященная персонажам ЛГБТ в его творчестве: Michael Lucey. The Misfit of the Family: Balzac and the Social Forms of Sexuality (2003). (Показательно, что написал ее иностранец, французам поколебать пьедестал труднее).

( Collapse )

Эти великие писатели, классики, оставившие многотомные собрания сочинений, которые так пугают своими однообразными однотонными корешками -- у каждого из них есть одна "та самая" книга. Если ты прочтешь ее, остальное уже можно не читать, ты продегустировал самое лучшее, снял сливки, в культурном обществе будешь знать, о чем идет разговор. "Евгений Онегин", "Преступление и наказание", "Лолита"... У Бальзака это -- "Блеск и нищета куртизанок".



Я нередко делаю вам тут пересказы сюжетов его книг в формате "я прочел это за вас", но с этим романом этого делать не буду принципиально. Это -- из тех книг, которую нельзя убивать дайджестом и рекапом, ее надо поглощать, заглатывать целиком. И именно заглатывать. Она читается на одном дыхании. Ее приквел с теми же героями "Утраченные иллюзии" я прочла за год, эту -- за 10 дней, то есть как минимум она в 36,5 раз лучше. А может и в пятьдесят. Она, для начала, лишена основного недостатка книг Бальзака -- описательных длиннот, она мчится, как американские горки, нигде не пробуксовывая. (Разве что в самом конце описание парижских казематов и уркаганов скучновато, но может, это только для меня, для остальных это будет экзотикой). Но одна только скорость не делает книгу качественной, нужны и другие параметры, и тут они есть.

Конечно же, это сюжет. Он и сейчас поражает, цепляет, что же он творил с читателями и особенно с целомудренными читательницами в эпоху Лермонтова -- страшно представить. Провинциал Люсьен дю Рюбампре, прекрасный как молодой Леонардо ди Каприо, поэт со слабой волей и сильной внушаемостью, приезжает в Париж покорить его свет и получить государственную должность. Им руководит его "серый кардинал" -- аббат Карлос Эррера, то ли, мои дорогие целомудренные читательницы -- его внебрачный отец, то ли, любезные циничные читатели всех полов -- его гомосексуальный папик-актив. Он, кстати, беглый каторжник Вотрен, убийца и мошенник.
( Collapse )

Аберрации памяти (пишется с двумя "р", одним "б", а не наоборот, надо запомнить). Совершенно достоверно, что я читала Бальзака в подростковом возрасте всего целиком: у меня есть материальное доказательство этого акта. У бабушки на квартире было его коричневое собрание сочинений, заштабелированное, нетронутое, подобно всем другим собраниям сочинений классиков рядом с ним в советских квартирах. И потом, уже во взрослом возрасте, я помню это собрание разрозненным, зачитанным, растекшимся моими неотвратимыми усилиями по разным локациям (было время, когда люди не читали с телефона, а дети читали книги и разбрасывали их везде).

( Collapse )

"Банкирский дом Нусингена" -- это небольшая повесть, которую Бальзак, расчерчивая карту своего цикла, поместил прямо перед эпохальным "Блеском и нищетой куртизанок", романом, где Нусинген будет одним из важных персонажей. Это, так сказать, закуска, в которой автор заранее очерчивает по своему обыкновению, за какие именно поступки будет далее персонажа распинать.

Получилось, впрочем, средне убедительно. Сам по себе текст блестящ: по конструкции он представляет собой беседу четырех остроумнейших французских выскочек, журналистов и т.п., которые еще не попали в высший свет, но очень об этом мечтают, собирая сплетни о персонах, его населяющих и злостно их высмеивая. Их остроты язвительны и великолепны, порой разговор напоминает пьесу Оскара Уайльда, если б он был французом 1830-х годов, то есть, чуть-чуть потяжеловесней.

( Collapse )

( Collapse )