Триптих из Старой пинакотеки в Мюнхене был создан Альбрехтом Дюрером около 1503 года. Это редкий случай, когда мы знаем, кто именно переделал работу и почему.
С "Лунным камнем" Уилки Коллинза у меня была та же история, что с "Портретом Дориана Грея": я была в курсе, что это считается великим романом, классикой, столпом, но совершенно не могла понять, чего в нем хорошего можно найти теперь, и относилась с почтительным уважением, как к похороненному покойнику, при жизни заслуженному, о котором ныне можно помнить, но вот использовать никак.
Я в юности честно прочла эту книгу, единожды. Часть, написанную от лица дворецкого (половина текста) осилила с большим трудом, так неприятен был мне этот человек и все его интонации. Еще более омерзителен был текст от лица мисс Клак, она бесила невероятно. Развитие же сюжета (благодаря бесчисленным продолжателям детективного жанра и тому, что автор еще не знал, что подозреваемых надо впихивать побольше) выглядело невероятно предсказуемым, разгадка ясна, а следственный эксперимент -- натянут и малоубедителен.
Из него я узнала, что "Лунный камень", издававшийся в советское время, все-все тиражи -- это перелицовка Мариэтты Шагинян, которая взяла дореволюционный перевод анонима и "причесала" его. Сделала из него Классику в советском понимании этого термина. Все речевые эксцессы персонажей сглажены, экспрессия снижена. Части, написанные от разных лиц с разными речевыми характеристиками, в стилях от болтовни до юридического жаргона, внезапно будто оказались написанными одним человеком, достаточно занудненьким. В рецензии много примеров.
Вдобавок еще и христианские темы цензурненько убраны, как и суицидальные настроения.
Так получилось, что любые ландшафты с большим количеством зелёного часто автоматически интерпретируются как “природа”, даже если этот ландшафт или полностью создан, или существенно изменён ещё на живой памяти. Живопись девятнадцатого века оказывается в этом смысле особенно острой, поскольку она совмещает и остаточные давления старорежимного национализма, и упёртый натурализм по форме.
То есть, если до, скажем, Констебла, пейзаж почти всегда будет сильно идеализирован и скомпонован (привет, голландские Альпы), то к 1880-м, и в том числе благодаря фотографии, пейзажистика приобретает формат, по которому реально можно судить об истории изображенного ландшафта. Неточно, условно, но можно.
Так вот, Шишкин. Мне стало интересно взять несколько известных картин, и посмотреть, насколько этот пейзаж природный и первозданный.
«К сожалению, я слишком поздно поняла, что одна семга лучше тысячи лягушек, как говорил герцог Альба» (Бальзак, "Супружеское согласие", 1829). Un peu trop tard, j’ai appris que, suivant l’expression du duc d’Albe, un saumon vaut mieux que mille grenouilles!
Под этой поговоркой, насколько я поняла, имеется в виду, что надо ценить то хорошее, что есть, и не вестись на то, что кажется более крупной добычей.
Эпиграф из комментов: Шуба Деда Мороза белая, но из-за доплеровского эффекта она кажется синей тем, к кому он приближается, и красной - тем, от кого он удаляется. Ведь скорость перемещения Деда Мороза, по расчетам, близка к релятивистской (--arrenk)
Итак, когда же ему дали роскошную шубу навсегда-навсегда?
В прошлый раз мы остановились на том, что в предреволюционное время, плюс 1920-30-е у эмигрантов (т.к. в СССР празднование запрещали) наметился выбор между несколькими вариантами иконографии: "боярином в шубе", "крестьянином в тулупе", и теми дополнительными вариантами, которые предлагали импортные почтовые открытки с самыми разными европейскими вариантами развития типа Святого Николая.
Что же, какой вид искусства, какие художники, стали причиной того, что в нашей визуальной культуре победил именно "боярский" вариант?
Как выглядел дореволюционный Дед Мороз и насколько он похож на сегодняшнего, доминирующего в современной российской масс-культуре? История оказалась более запутанной, чем я ожидала, а иконографическое расследование -- более увлекательным.
Праведников Евгений Иванович (1890 - 1940). "Зимняя сказка - Мороз и Снегурочка". 1914. "Тотемское музейное объединение"
Самое скучное, холодное и однотонное время года: как оно вдохновляет художников, и в какой стране они оказываются самыми вдохновенными (по моему скромному мнению).
Удивительное дело, но почему-то не было у меня еще подобной подборки, так что это надо срочно наверстать.
Пьеса "Убийство Гонзаго", вставная в "Гамлета", рассказывает, как считается, о смерти вон того товарища слева со всем известного портретного диптиха кисти Тициана - т.е. урбинского герцога Франческо Мария I делла Ровере. Жену герцога (справа) зовут Элеонора Гонзага, и она убийце дальняя кузина.
"Гонзага" (с "а" на конце) при этом в пьесе -- это фамилия не убитого, а убийцы. ( Collapse )
