Р.Ю. Данилевский. Три романа о тайнах и преступлениях (У истоков детективного жанра). Ч. 3
Ч. 1
Ч. 2.
III
Третий публикуемый нами роман принадлежит, так же как и «Гений» К. Гроссе, к числу литературных потомков шиллеровского «Духовидца». И подобно автору «Гения», этот третий автор также по-своему сузил круг проблем, которые поставил Шиллер, и упростил их. Козни заговорщиков, жаждущих власти, здесь примитивнее, а обличителем и истребителем злого умысла является уже почти супергерой будущих полицейских романов и фильмов. Немалую роль играет в этом романе разбойничья тема, восходящая также к Шиллеру, но не к «Духовидцу», а к его знаменитой драме «Разбойники» (1781). Появление в литературе образа благородного разбойника было подсказано фольклорными традициями, сложившимися у многих народов. Но Шиллер построил характер своего героя Карла Моора на философско-психологических противоречиях между разбоем и благородными намерениями неординарной личности. Правда, от идеи этого произведения, заключавшейся в том, что нельзя добиться справедливости, творя зло, у подражателей Шиллера осталось только восхищение разбойником как мстителем и героем.
Автор романа Генрих Даниэль Цшокке (1771—1848), почти ровесник Карла Гроссе, прожил жизнь, также богатую приключениями и сменами социальных масок. Его бурная общественная деятельность была связана с событиями Великой французской революции и с социальными бурями в Швейцарии. Генрих Цшокке поселился в альпийской республике после того, как ему не удалась университетская и политическая карьера в родной Пруссии[341]. Многие годы писатель боролся за укрепление демократии в швейцарских кантонах Граубюндене, Тессине, Ааргау. В этом последнем он обосновался с 1796 года и оставался до конца своих дней, пережив три революционных взрыва — 1790-х, начала 1830-х и середины 1840-х годов.
Генрих Цшокке побывал актером бродячей труппы и церковным проповедником, затем приобрел известность как педагог — соратник и единомышленник Генриха Песталоцци. Педагогические инновации этого знаменитого швейцарского педагога 18-го столетия, заботившегося о народной нравственности, о просвещении и элементарном образовании прежде всего детей крестьян и ремесленников, отвечали народолюбию нашего автора.
Цшокке искал своих читателей среди «простого» народа и писал для них незамысловато и увлекательно, не забывая о ненавязчивом нравоучении. Энергичный и умелый журналист, он во многом собственными усилиями создал швейцарскую демократическую прессу (газета «Швейцарский вестник», журнал «Ирида» (т. е. «Радуга»), народные календари, еженедельник «Часы благоговения», ежемесячник «Развлечения», на страницах которого была опубликована большая часть беллетристики Цшокке). В 1822 году писатель печатает популярную «Историю Швейцарии для швейцарского народа», а в 1836-м издает замечательный иллюстрированный путеводитель «Классические места Швейцарии», проникнутый любовью к его второй родине.
Журналистский навык быстрого и легкого письма, просветительская жилка и острый интерес к народной жизни сказались в литературном творчестве Цшокке — автора многочисленных новелл и ряда больших повестей, приближающихся к романам (например, «Деревня делателей золота», 1817; «Безумец 19-го столетия», 1821). Собрание сочинений писателя, увидевшее свет в 1850-х годах, состоит из тридцати шести томов.
Известность Г. Цшокке в Европе была велика. Его сравнивали с В. Скоттом, а подчас и с Вольтером — за неизменный юмор, принимавший иногда сатирический оттенок. Цшокке умел изобретательно выстроить сюжет, который у него не раз заимствовали даже более одаренные писатели. Так, сюжетные находки Цшокке встречаем у Г. Клейста (повесть «Флоретта», 1818); лирическая биография Генриха IV была намного позже воссоздана Г. Манном в романе-дилогии об этом французском короле. Коллизия из новеллы «Тетушка Розмарин» (1812) — история любви, возникшей после случайного венчания, — повторяется в повести А.С. Пушкина «Метель». Пародийно-шутовской трактат Цшокке «О носах» (1830-е годы) вполне мог подсказать Н.В. Гоголю идею его повести «Нос».
Генрих Цшокке был хорошо известен русским читателям 1820—1830-х годов. Повести его переводились в журналах обеих столиц. В 1831 году в Петербурге был издан трехтомник его произведений в русском переводе. Пушкинская «Литературная газета» писала тогда: «Отличительная черта повестей Цшокке состоит в естественности вымысла, в заманчивой завязке и в простодушном, часто веселом рассказе»[342]. В обзоре «Русская литература в 1844 году» В.Г. Белинский назвал имя Цшокке среди писателей, обновивших европейскую прозу, — Жан-Поль Рихтер, В. Ирвинг, Л. Тик, Э.-Т.-А. Гофман[343].
Не хуже, чем Гроссе, писатель улавливал новые тенденции в литературе. Но в первой половине XIX века они были уже несколько иными. Культ чувства обогатился вниманием к жизни простого, «маленького» человека, изображенной подчас с юмором, в духе Жан-Поля. Занимается Цшокке и крестьянской темой, характерной для швейцарской культуры, влиявшей в этом отношении на литературы других стран, включая русскую. Все эти темы принимали у Цшокке форму легкого и, как отметила русская критика, «простодушного» рассказа.
Но свой литературный путь Г. Цшокке начинал в манере модного в конце XVIII века готического романа. Достаточно привести название его «черного» романа 1795 года «Куно фон Кибург взял серебряный локон обезглавленного и уничтожил тайный суд Фемы»[344]. Это было нечто вроде «Гения» К. Гроссе, написанного тогда же, а возможно, и подражание ему, но с еще более густым готическим колоритом. Роман был переведен на русский и сам, в свою очередь, вызвал ряд подражаний и переделок. Он лег в основу пьесы в пяти актах, о которой с иронией писал в 1812 году рецензент «Санкт-Петербургского вестника»: «Ужасная трагедия! В ней беспрестанно рубят, режут, жгут, отравляют ядом! Двенадцать мертвецов, две отрубленные головы, одна голова в ящике — какой богатый предмет для трагика!»[345]
Но раньше «Куно фон Кибурга» молодой Цшокке, явно вдохновленный успехом «Разбойников» и «Духовидца» Шиллера, пишет небольшой роман «Абеллино, великий разбойник» (1794). Это история таинственного наемного убийцы, который якобы держал в страхе Венецию приблизительно в конце XIV века. Венецианская тема оказывается, таким образом, чем-то вроде топоса готического романа. Странный, экзотический город, построенный на зыбкой почве Лагуны и тем не менее распространивший свое могущественное влияние от африканских берегов до далекого Крыма, город, куда стекались богатства Европы и Азии и устремлялись аристократы и авантюристы из многих стран, как нельзя более подходил для того, чтобы стать местом таинственных и страшных событий.
Сам автор переделал роман в драму такого же «черного» типа. В печатном и сценическом вариантах «Абеллино» завоевал большую популярность, о чем свидетельствуют переиздание романа в 1817 году, его переводы и множество подражаний, среди которых называют, например, «Жана Сбогара» Ш. Нодье. С особым интересом отнеслись к роману англичане, считавшие литературную готику своим национальным достоянием. Известно до полутора десятков изданий английского перевода «Абеллино» в Великобритании и Соединенных Штатах вплоть до конца XIX века.
Английский перевод романа — под названием «Венецианский браво» (итальянское название наемных убийц) — имел особую судьбу. Перевод был сделан в 1805 году Мэтью Грегори Льюисом (1775—1818), автором знаменитого тогда готического романа «Монах», по-видимому, не знавшим, кто написал подлинник, так как книга была издана в Лейпциге без указания имени автора. Но именно перевод Льюиса завоевал широкую известность, вплоть до того, что английского писателя стали считать автором романа.
Роман об Абеллино был в 1807 году переведен на русский язык и переиздавался в 1810 и 1816 годах под названием «Разбойник в Венеции, или Ужасный Абеллино. Сочинение г-на Левиса, автора “Монаха”». Три издания, выходившие с перерывом в несколько лет, говорят нам о читательском спросе на роман и в России.
Даже в армянской литературе мы находим реплику на скромное по объему произведение Цшокке. Месроп Тагиадян (1803—1858), сыгравший особую роль в становлении национального романа, перелагает историю Абеллино («Роман Варсеник», 1847). Изменив исторические реалии и имена героев, он переносит место действия в Армавир, столицу древнеармянского государства ервантидов. Однако фабула весьма узнаваема: герой также попадает в шайку разбойников, узнает о заговоре армянских князей-бдешхов против царя и срывает их планы, поднося в итоге царю свой меч[346].
Роман Цшокке и в самом деле мог увлечь любителя легкого чтения тайнами, поединками, заговорами, переодеваниями, перемещением действия из бандитского логова во Дворец дожей, на берега каналов, в сады и церкви Венеции. Швейцарский автор не сплетал таких сложных интриг, как Шиллер и Гроссе, его сюжет проще, стройнее и стремительнее, но не менее увлекателен — позже этим будут отличаться все его произведения.
Характеры героев Цшокке — почти типажи (отъявленный злодей, благородный герой, влюбленная красавица, преданный друг, мудрый правитель) и ведут себя соответственно своим амплуа, не отвлекая мысль читателя от самого действия. Несмотря на простоту сюжета, Цшокке умело сохраняет покров таинственности до конца, когда он его эффектно отбрасывает. Интерес интриги держится на вопросе, который ляжет затем в основу детективного жанра, — «Кто убийца?». О формировании жанра свидетельствует также и главная направленность фабулы — поиск и наказание преступника. Так на наших глазах из компонентов готического романа, романа о тайных обществах и романа авантюрного строится жанр детектива, перед которым, как знаем мы, граждане более поздних времен, открывалось большое будущее.
Стиль Г. Цшокке прост, но не примитивен. Атаману разбойничьей шайки автор дает возможность философски оправдывать ремесло грабителей и наемных убийц не менее хитроумно, чем оправдывают свою деятельность члены тайного союза в романе К. Гроссе. Идея относительности морали и чести позволяет считать честным «отнятие жизни». Старая софистика, доказывающая относительность добра и зла, получила в XVIII веке подкрепление со стороны механистического материализма Т. Гоббса и особенно К. Гельвеция. Нравственная позиция Цшокке находилась, вероятно, ближе к категорическому императиву, предложенному И. Кантом в 1780-х годах, незадолго до появления романа «Абеллино», да и бюргерская протестантская мораль сидела в нем крепко.
Чувствительность непременно требовалась в романе, допуская известную долю психологизма. Цшокке выразительно передает смятение девушки, которую страшный разбойник неожиданно спасает от ножа своего товарища. Тщательно описывается зарождение чувства любви. Если монологи героев довольно выспренни, то диалоги ведутся живо и часто оформляются как сценические реплики. Драматургический элемент в романе вообще очень силен: некоторые эпизоды перетекают из литературных диалогов в театральные мизансцены. Вот Абеллино приносит бандитам весть о гибели их атамана (которого он, впрочем, убил своей же рукой):
— Ну говори же — что там случилось? — произнес Томмазо, потягиваясь.
— Только одно: Маттео, храбрый наш товарищ, наш главарь, — убит!
— Убит?! — воскликнули все разом, устремляя испуганные взгляды на Абеллино, а Молла, громко вскрикнув, едва не упала в обморок.
Несколько минут царило глубокое молчание. Наконец Томмазо спросил:
— Кто убил его?
Балуццо. Где?
Петрини. Когда? Сегодня пополудни?
Абеллино. Его нашли мертвым в саду Долабеллы, у ног племянницы дожа. Не знаю, чья рука поразила его.
Молла (рыдая). Бедный Маттео!
Абеллино. Завтра вы увидите его тело на виселице.
Петрини. Значит, его узнали?
Абеллино. Конечно. И всем нам грозит опасность.
Томмазо. Вот, право, незадача!
Молла. Бедный Маттео будет висеть на виселице!
Балуццо. Тьфу ты черт! Кто бы мог предвидеть такое несчастье!
Абеллино. Ну что вы застыли как окаменелые!
Струцца. Опомниться не могу! Удивительно! Жутко!..
Абеллино. Неужели? А я, наоборот, когда услыхал эту новость, не мог удержаться от смеха! «Доброго пути, господин Маттео!» — сказал я в душе.
Томмазо. Как это?
Струцца. Ты не мог удержаться от смеха? Да тут нет ничего смешного!
Абеллино. Не могу представить, как можно страшиться того, что мы сами всегда готовы дать другим. Какая награда достается нам за все наши труды? Виселица или пытка! Тот, кто выбрал звание убийцы, должен приучить себя к мысли о смерти — от руки ли врага или от руки палача, но получить ее придется. Полноте, братья, ободритесь!
Томмазо. Легко тебе говорить!
Балуццо. Брось шутить, Абеллино! Твоя веселость в такую минуту наводит ужас! (с. 414 наст. изд.).
Обыгрываются маски, переодевания и грим, да и человеческая жизнь уподобляется театру, в котором куклами управляет невидимый кукловод.
Историческая сторона повествования довольно условна. Судя по некоторым деталям, можно предположить, что действие романа происходит во второй половине или последней трети XIV века, однако персонажи Цшокке охотно пускают в дело пистолеты, которые были изобретены не ранее 16-го столетия. «Греческое платье», в котором главный герой щеголяет на маскараде, — это явно не античный хитон, а одежда греческих борцов против турецкого нашествия, которое, как известно, происходило в XV веке. Впрочем, подобные анахронизмы не мешают интриге и не вредят экзотическим картинам жизни Венецианской республики эпохи расцвета.
Несмотря на счастливое завершение сюжета; финал романа остается открытым: автор намеренно отказывается пояснять некоторые нестыковки интриги, оставляя читателю свободу самому домыслить детали. Следуя примеру незавершенного «Духовидца», Цшокке применяет этот обрыв действия как художественный прием, вовлекающий читателя в творческий процесс. Вместе с Г.-Э. Лессингом (который в трактате «Лаокоон» высказал мысль о том, что основу творчества составляет не подражание образцам или природе, а воображение), Ф. Шиллером и И.-В. Гёте неглубокое, но легкое, фантазийное перо Г. Цшокке готовило почву для новой эстетики.
Призрачный и пугающий мир готического романа вел литературу к эзотерике романтизма, искавшего мистическую подоплеку жизни[347]. Энергичная интрига, увлекательность тривиального романа, выросшего из романа о тайных обществах и оставившего от философско-психологического комплекса шиллеровского «Духовидца» лишь броскую подборку мотивов, вели дальше — в мир криминальных загадок. Требовалось увлечь читателя их распутыванием и одновременно удовлетворить его нравственное чувство, не слишком утомляя разум и душу. И только со временем, у Э.-Т.-А. Гофмана, Э. По, в детективных циклах Артура Конан Дойла, Ж. Сименона и А. Кристи, не говоря уже о Ф.М. Достоевском, детектив вновь поднялся в большую литературу, возвратившись от тайн преступления к тайнам человеческой жизни.
ПРИМЕЧАНИЯ
324
Понятие «криминальная литература» несколько отлично от понятия «детектив». Первая, собственно полицейская (милицейская) проза, показывает процесс распутывания преступлений, но акцент в ней ставится на описании быта и нравов специфической среды; детектив же строится на интриге, в основе которой лежит совершенное преступление, как правило убийство, и, в отличие от криминальной прозы, это преступление до самой развязки остается для читателя тайной. Впрочем, граница между детективом и литературой о преступлениях остается зыбкой и размытой.
325
Пушкин А. С. Пиковая дама //А.С. Пушкин. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 6. С. 321.
326
Шиллер И.-Х.-Ф. Собр. сон.: В 8 т. М.; Л., 1950. Т. 8. С. 212.
327
Шиллер И.-Х.-Ф. Указ. соч. Т. 8. С. 214.
328
Там же. С. 226.
329
Там же. С. 242.
330
См.: Шиллер И.-Х.-Ф. Указ. соч. Т. 8. С. 283-284.
331
Schillers Briefe /Hg. von Fr. Jonas. Stuttgart, [s. a.]. Bd. 6. S. 178. (Пер. авт. статьи.)
332
Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 8. С. 20-21.
333
Подробности о жизни и творчестве К. Гроссе содержатся в «Послесловии» единственного исследователя, занявшегося этим писателем, — профессора Г. Даммана (см.; Damman Н. Nachwort // С. Grosse. Der Genius: Aus den Papieren des Marquis C* von G**. 2. Ausg. Frankfurt am Main, 1984. S. 725—819). См. также: Вацуро В.Э. Готический роман в России / Сост. Т.Ф. Селезнева. М., 2002. С. 249—250. (Филологическое наследие.)
334
Шиллер Ф. Собр. сон.: В 7 т. М., 1956. Т. 3. С. 504.
335
Перевод был помещен в изд.: Санглен Я.И. де. Отрывки из иностранной литературы. М., 1804. Ч. 1. С. 51-84.
336
См.: Вацуро В.Э. Указ. соч. С. 237—262.
337
Там же. С. 258.
338
См.: Там же. С. 259.
339
Там же. С. 260.
340
Цит. по.: Damman Н. Op. cit S. 817; см. также: S. 818—819.
341
Подробную биографию и характеристику творчества Г. Цшокке см.: Нечепорук Е.И. Генрих Даниэль Цшокке // История швейцарской литературы. М., 2002. Т. 2. С. 112—136.
342
Цит. по.: Литературная газета. 1831. Т. 4. № 37. С. 7.
343
См.: Белинский ВТ. Поли. собр. соч. М., 1955. Т. 8. С. 434.
344
Фема — уголовный суд, возникший в средневековой Германии и отмененный в начале XIX в.; свои заседания суд Фемы проводил тайно.
345
Санкт-Петербургский вестник. 1812. Ч. 1. С. 228.
346
См.: Саринян С.Н. Армянская литература // История всемирной литературы: В 9 т. М.: Наука, 1989. Т. 6. С. 456.
347
О соотношении идеологии и эстетики готического романа с романтизмом см., например: Бондарев А.П. Проблема человека в романе Вильяма Годвина «Сен-Леон» // В. Годвин. Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века / Пер. с англ. М., 2003. С. 5—32.
Ч. 2.
III
Третий публикуемый нами роман принадлежит, так же как и «Гений» К. Гроссе, к числу литературных потомков шиллеровского «Духовидца». И подобно автору «Гения», этот третий автор также по-своему сузил круг проблем, которые поставил Шиллер, и упростил их. Козни заговорщиков, жаждущих власти, здесь примитивнее, а обличителем и истребителем злого умысла является уже почти супергерой будущих полицейских романов и фильмов. Немалую роль играет в этом романе разбойничья тема, восходящая также к Шиллеру, но не к «Духовидцу», а к его знаменитой драме «Разбойники» (1781). Появление в литературе образа благородного разбойника было подсказано фольклорными традициями, сложившимися у многих народов. Но Шиллер построил характер своего героя Карла Моора на философско-психологических противоречиях между разбоем и благородными намерениями неординарной личности. Правда, от идеи этого произведения, заключавшейся в том, что нельзя добиться справедливости, творя зло, у подражателей Шиллера осталось только восхищение разбойником как мстителем и героем.
Автор романа Генрих Даниэль Цшокке (1771—1848), почти ровесник Карла Гроссе, прожил жизнь, также богатую приключениями и сменами социальных масок. Его бурная общественная деятельность была связана с событиями Великой французской революции и с социальными бурями в Швейцарии. Генрих Цшокке поселился в альпийской республике после того, как ему не удалась университетская и политическая карьера в родной Пруссии[341]. Многие годы писатель боролся за укрепление демократии в швейцарских кантонах Граубюндене, Тессине, Ааргау. В этом последнем он обосновался с 1796 года и оставался до конца своих дней, пережив три революционных взрыва — 1790-х, начала 1830-х и середины 1840-х годов.
Генрих Цшокке побывал актером бродячей труппы и церковным проповедником, затем приобрел известность как педагог — соратник и единомышленник Генриха Песталоцци. Педагогические инновации этого знаменитого швейцарского педагога 18-го столетия, заботившегося о народной нравственности, о просвещении и элементарном образовании прежде всего детей крестьян и ремесленников, отвечали народолюбию нашего автора.
Цшокке искал своих читателей среди «простого» народа и писал для них незамысловато и увлекательно, не забывая о ненавязчивом нравоучении. Энергичный и умелый журналист, он во многом собственными усилиями создал швейцарскую демократическую прессу (газета «Швейцарский вестник», журнал «Ирида» (т. е. «Радуга»), народные календари, еженедельник «Часы благоговения», ежемесячник «Развлечения», на страницах которого была опубликована большая часть беллетристики Цшокке). В 1822 году писатель печатает популярную «Историю Швейцарии для швейцарского народа», а в 1836-м издает замечательный иллюстрированный путеводитель «Классические места Швейцарии», проникнутый любовью к его второй родине.
Журналистский навык быстрого и легкого письма, просветительская жилка и острый интерес к народной жизни сказались в литературном творчестве Цшокке — автора многочисленных новелл и ряда больших повестей, приближающихся к романам (например, «Деревня делателей золота», 1817; «Безумец 19-го столетия», 1821). Собрание сочинений писателя, увидевшее свет в 1850-х годах, состоит из тридцати шести томов.
Известность Г. Цшокке в Европе была велика. Его сравнивали с В. Скоттом, а подчас и с Вольтером — за неизменный юмор, принимавший иногда сатирический оттенок. Цшокке умел изобретательно выстроить сюжет, который у него не раз заимствовали даже более одаренные писатели. Так, сюжетные находки Цшокке встречаем у Г. Клейста (повесть «Флоретта», 1818); лирическая биография Генриха IV была намного позже воссоздана Г. Манном в романе-дилогии об этом французском короле. Коллизия из новеллы «Тетушка Розмарин» (1812) — история любви, возникшей после случайного венчания, — повторяется в повести А.С. Пушкина «Метель». Пародийно-шутовской трактат Цшокке «О носах» (1830-е годы) вполне мог подсказать Н.В. Гоголю идею его повести «Нос».
Генрих Цшокке был хорошо известен русским читателям 1820—1830-х годов. Повести его переводились в журналах обеих столиц. В 1831 году в Петербурге был издан трехтомник его произведений в русском переводе. Пушкинская «Литературная газета» писала тогда: «Отличительная черта повестей Цшокке состоит в естественности вымысла, в заманчивой завязке и в простодушном, часто веселом рассказе»[342]. В обзоре «Русская литература в 1844 году» В.Г. Белинский назвал имя Цшокке среди писателей, обновивших европейскую прозу, — Жан-Поль Рихтер, В. Ирвинг, Л. Тик, Э.-Т.-А. Гофман[343].
Не хуже, чем Гроссе, писатель улавливал новые тенденции в литературе. Но в первой половине XIX века они были уже несколько иными. Культ чувства обогатился вниманием к жизни простого, «маленького» человека, изображенной подчас с юмором, в духе Жан-Поля. Занимается Цшокке и крестьянской темой, характерной для швейцарской культуры, влиявшей в этом отношении на литературы других стран, включая русскую. Все эти темы принимали у Цшокке форму легкого и, как отметила русская критика, «простодушного» рассказа.
Но свой литературный путь Г. Цшокке начинал в манере модного в конце XVIII века готического романа. Достаточно привести название его «черного» романа 1795 года «Куно фон Кибург взял серебряный локон обезглавленного и уничтожил тайный суд Фемы»[344]. Это было нечто вроде «Гения» К. Гроссе, написанного тогда же, а возможно, и подражание ему, но с еще более густым готическим колоритом. Роман был переведен на русский и сам, в свою очередь, вызвал ряд подражаний и переделок. Он лег в основу пьесы в пяти актах, о которой с иронией писал в 1812 году рецензент «Санкт-Петербургского вестника»: «Ужасная трагедия! В ней беспрестанно рубят, режут, жгут, отравляют ядом! Двенадцать мертвецов, две отрубленные головы, одна голова в ящике — какой богатый предмет для трагика!»[345]
Но раньше «Куно фон Кибурга» молодой Цшокке, явно вдохновленный успехом «Разбойников» и «Духовидца» Шиллера, пишет небольшой роман «Абеллино, великий разбойник» (1794). Это история таинственного наемного убийцы, который якобы держал в страхе Венецию приблизительно в конце XIV века. Венецианская тема оказывается, таким образом, чем-то вроде топоса готического романа. Странный, экзотический город, построенный на зыбкой почве Лагуны и тем не менее распространивший свое могущественное влияние от африканских берегов до далекого Крыма, город, куда стекались богатства Европы и Азии и устремлялись аристократы и авантюристы из многих стран, как нельзя более подходил для того, чтобы стать местом таинственных и страшных событий.
Сам автор переделал роман в драму такого же «черного» типа. В печатном и сценическом вариантах «Абеллино» завоевал большую популярность, о чем свидетельствуют переиздание романа в 1817 году, его переводы и множество подражаний, среди которых называют, например, «Жана Сбогара» Ш. Нодье. С особым интересом отнеслись к роману англичане, считавшие литературную готику своим национальным достоянием. Известно до полутора десятков изданий английского перевода «Абеллино» в Великобритании и Соединенных Штатах вплоть до конца XIX века.
Английский перевод романа — под названием «Венецианский браво» (итальянское название наемных убийц) — имел особую судьбу. Перевод был сделан в 1805 году Мэтью Грегори Льюисом (1775—1818), автором знаменитого тогда готического романа «Монах», по-видимому, не знавшим, кто написал подлинник, так как книга была издана в Лейпциге без указания имени автора. Но именно перевод Льюиса завоевал широкую известность, вплоть до того, что английского писателя стали считать автором романа.
Роман об Абеллино был в 1807 году переведен на русский язык и переиздавался в 1810 и 1816 годах под названием «Разбойник в Венеции, или Ужасный Абеллино. Сочинение г-на Левиса, автора “Монаха”». Три издания, выходившие с перерывом в несколько лет, говорят нам о читательском спросе на роман и в России.
Даже в армянской литературе мы находим реплику на скромное по объему произведение Цшокке. Месроп Тагиадян (1803—1858), сыгравший особую роль в становлении национального романа, перелагает историю Абеллино («Роман Варсеник», 1847). Изменив исторические реалии и имена героев, он переносит место действия в Армавир, столицу древнеармянского государства ервантидов. Однако фабула весьма узнаваема: герой также попадает в шайку разбойников, узнает о заговоре армянских князей-бдешхов против царя и срывает их планы, поднося в итоге царю свой меч[346].
Роман Цшокке и в самом деле мог увлечь любителя легкого чтения тайнами, поединками, заговорами, переодеваниями, перемещением действия из бандитского логова во Дворец дожей, на берега каналов, в сады и церкви Венеции. Швейцарский автор не сплетал таких сложных интриг, как Шиллер и Гроссе, его сюжет проще, стройнее и стремительнее, но не менее увлекателен — позже этим будут отличаться все его произведения.
Характеры героев Цшокке — почти типажи (отъявленный злодей, благородный герой, влюбленная красавица, преданный друг, мудрый правитель) и ведут себя соответственно своим амплуа, не отвлекая мысль читателя от самого действия. Несмотря на простоту сюжета, Цшокке умело сохраняет покров таинственности до конца, когда он его эффектно отбрасывает. Интерес интриги держится на вопросе, который ляжет затем в основу детективного жанра, — «Кто убийца?». О формировании жанра свидетельствует также и главная направленность фабулы — поиск и наказание преступника. Так на наших глазах из компонентов готического романа, романа о тайных обществах и романа авантюрного строится жанр детектива, перед которым, как знаем мы, граждане более поздних времен, открывалось большое будущее.
Стиль Г. Цшокке прост, но не примитивен. Атаману разбойничьей шайки автор дает возможность философски оправдывать ремесло грабителей и наемных убийц не менее хитроумно, чем оправдывают свою деятельность члены тайного союза в романе К. Гроссе. Идея относительности морали и чести позволяет считать честным «отнятие жизни». Старая софистика, доказывающая относительность добра и зла, получила в XVIII веке подкрепление со стороны механистического материализма Т. Гоббса и особенно К. Гельвеция. Нравственная позиция Цшокке находилась, вероятно, ближе к категорическому императиву, предложенному И. Кантом в 1780-х годах, незадолго до появления романа «Абеллино», да и бюргерская протестантская мораль сидела в нем крепко.
Чувствительность непременно требовалась в романе, допуская известную долю психологизма. Цшокке выразительно передает смятение девушки, которую страшный разбойник неожиданно спасает от ножа своего товарища. Тщательно описывается зарождение чувства любви. Если монологи героев довольно выспренни, то диалоги ведутся живо и часто оформляются как сценические реплики. Драматургический элемент в романе вообще очень силен: некоторые эпизоды перетекают из литературных диалогов в театральные мизансцены. Вот Абеллино приносит бандитам весть о гибели их атамана (которого он, впрочем, убил своей же рукой):
— Ну говори же — что там случилось? — произнес Томмазо, потягиваясь.
— Только одно: Маттео, храбрый наш товарищ, наш главарь, — убит!
— Убит?! — воскликнули все разом, устремляя испуганные взгляды на Абеллино, а Молла, громко вскрикнув, едва не упала в обморок.
Несколько минут царило глубокое молчание. Наконец Томмазо спросил:
— Кто убил его?
Балуццо. Где?
Петрини. Когда? Сегодня пополудни?
Абеллино. Его нашли мертвым в саду Долабеллы, у ног племянницы дожа. Не знаю, чья рука поразила его.
Молла (рыдая). Бедный Маттео!
Абеллино. Завтра вы увидите его тело на виселице.
Петрини. Значит, его узнали?
Абеллино. Конечно. И всем нам грозит опасность.
Томмазо. Вот, право, незадача!
Молла. Бедный Маттео будет висеть на виселице!
Балуццо. Тьфу ты черт! Кто бы мог предвидеть такое несчастье!
Абеллино. Ну что вы застыли как окаменелые!
Струцца. Опомниться не могу! Удивительно! Жутко!..
Абеллино. Неужели? А я, наоборот, когда услыхал эту новость, не мог удержаться от смеха! «Доброго пути, господин Маттео!» — сказал я в душе.
Томмазо. Как это?
Струцца. Ты не мог удержаться от смеха? Да тут нет ничего смешного!
Абеллино. Не могу представить, как можно страшиться того, что мы сами всегда готовы дать другим. Какая награда достается нам за все наши труды? Виселица или пытка! Тот, кто выбрал звание убийцы, должен приучить себя к мысли о смерти — от руки ли врага или от руки палача, но получить ее придется. Полноте, братья, ободритесь!
Томмазо. Легко тебе говорить!
Балуццо. Брось шутить, Абеллино! Твоя веселость в такую минуту наводит ужас! (с. 414 наст. изд.).
Обыгрываются маски, переодевания и грим, да и человеческая жизнь уподобляется театру, в котором куклами управляет невидимый кукловод.
Историческая сторона повествования довольно условна. Судя по некоторым деталям, можно предположить, что действие романа происходит во второй половине или последней трети XIV века, однако персонажи Цшокке охотно пускают в дело пистолеты, которые были изобретены не ранее 16-го столетия. «Греческое платье», в котором главный герой щеголяет на маскараде, — это явно не античный хитон, а одежда греческих борцов против турецкого нашествия, которое, как известно, происходило в XV веке. Впрочем, подобные анахронизмы не мешают интриге и не вредят экзотическим картинам жизни Венецианской республики эпохи расцвета.
Несмотря на счастливое завершение сюжета; финал романа остается открытым: автор намеренно отказывается пояснять некоторые нестыковки интриги, оставляя читателю свободу самому домыслить детали. Следуя примеру незавершенного «Духовидца», Цшокке применяет этот обрыв действия как художественный прием, вовлекающий читателя в творческий процесс. Вместе с Г.-Э. Лессингом (который в трактате «Лаокоон» высказал мысль о том, что основу творчества составляет не подражание образцам или природе, а воображение), Ф. Шиллером и И.-В. Гёте неглубокое, но легкое, фантазийное перо Г. Цшокке готовило почву для новой эстетики.
Призрачный и пугающий мир готического романа вел литературу к эзотерике романтизма, искавшего мистическую подоплеку жизни[347]. Энергичная интрига, увлекательность тривиального романа, выросшего из романа о тайных обществах и оставившего от философско-психологического комплекса шиллеровского «Духовидца» лишь броскую подборку мотивов, вели дальше — в мир криминальных загадок. Требовалось увлечь читателя их распутыванием и одновременно удовлетворить его нравственное чувство, не слишком утомляя разум и душу. И только со временем, у Э.-Т.-А. Гофмана, Э. По, в детективных циклах Артура Конан Дойла, Ж. Сименона и А. Кристи, не говоря уже о Ф.М. Достоевском, детектив вновь поднялся в большую литературу, возвратившись от тайн преступления к тайнам человеческой жизни.
ПРИМЕЧАНИЯ
324
Понятие «криминальная литература» несколько отлично от понятия «детектив». Первая, собственно полицейская (милицейская) проза, показывает процесс распутывания преступлений, но акцент в ней ставится на описании быта и нравов специфической среды; детектив же строится на интриге, в основе которой лежит совершенное преступление, как правило убийство, и, в отличие от криминальной прозы, это преступление до самой развязки остается для читателя тайной. Впрочем, граница между детективом и литературой о преступлениях остается зыбкой и размытой.
325
Пушкин А. С. Пиковая дама //А.С. Пушкин. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 6. С. 321.
326
Шиллер И.-Х.-Ф. Собр. сон.: В 8 т. М.; Л., 1950. Т. 8. С. 212.
327
Шиллер И.-Х.-Ф. Указ. соч. Т. 8. С. 214.
328
Там же. С. 226.
329
Там же. С. 242.
330
См.: Шиллер И.-Х.-Ф. Указ. соч. Т. 8. С. 283-284.
331
Schillers Briefe /Hg. von Fr. Jonas. Stuttgart, [s. a.]. Bd. 6. S. 178. (Пер. авт. статьи.)
332
Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 8. С. 20-21.
333
Подробности о жизни и творчестве К. Гроссе содержатся в «Послесловии» единственного исследователя, занявшегося этим писателем, — профессора Г. Даммана (см.; Damman Н. Nachwort // С. Grosse. Der Genius: Aus den Papieren des Marquis C* von G**. 2. Ausg. Frankfurt am Main, 1984. S. 725—819). См. также: Вацуро В.Э. Готический роман в России / Сост. Т.Ф. Селезнева. М., 2002. С. 249—250. (Филологическое наследие.)
334
Шиллер Ф. Собр. сон.: В 7 т. М., 1956. Т. 3. С. 504.
335
Перевод был помещен в изд.: Санглен Я.И. де. Отрывки из иностранной литературы. М., 1804. Ч. 1. С. 51-84.
336
См.: Вацуро В.Э. Указ. соч. С. 237—262.
337
Там же. С. 258.
338
См.: Там же. С. 259.
339
Там же. С. 260.
340
Цит. по.: Damman Н. Op. cit S. 817; см. также: S. 818—819.
341
Подробную биографию и характеристику творчества Г. Цшокке см.: Нечепорук Е.И. Генрих Даниэль Цшокке // История швейцарской литературы. М., 2002. Т. 2. С. 112—136.
342
Цит. по.: Литературная газета. 1831. Т. 4. № 37. С. 7.
343
См.: Белинский ВТ. Поли. собр. соч. М., 1955. Т. 8. С. 434.
344
Фема — уголовный суд, возникший в средневековой Германии и отмененный в начале XIX в.; свои заседания суд Фемы проводил тайно.
345
Санкт-Петербургский вестник. 1812. Ч. 1. С. 228.
346
См.: Саринян С.Н. Армянская литература // История всемирной литературы: В 9 т. М.: Наука, 1989. Т. 6. С. 456.
347
О соотношении идеологии и эстетики готического романа с романтизмом см., например: Бондарев А.П. Проблема человека в романе Вильяма Годвина «Сен-Леон» // В. Годвин. Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века / Пер. с англ. М., 2003. С. 5—32.