НАЧАЛО II Жизнь немецкого беллетриста Карла Фридриха Августа Гроссе (1768—1847), оставшегося в истории литературы автором одного романа «Гений» (1791—1795), сама похожа на авантюрный роман. Уроженец Магдебурга, сын торговца тканями, Карл Гроссе изучает медицину в Геттингене и еще студентом начинает публиковаться. Сблизившись с семейством профессора-ориенталиста И.-Д. Михаэлиса, он собирается жениться на одной из его дочерей, но вызывает подозрительное к себе отношение, так как, съездив в Швейцарию и Италию, возвращается оттуда в офицерском мундире, при шпаге и звезде Мальтийского ордена. Он утверждает, что женился на знатной итальянке, которая тут же умерла, оставив ему патент на дворянство. Во всяком случае, Гроссе именует себя маркизом. Стали наводить справки о его происхождении, и вскрылся обман. Профессор отказал ему от дома, и Гроссе пришлось покинуть Геттинген. Ученая и литературная карьера молодого последователя аристократов-самозванцев XVIII века, казалось бы, рухнула. Но, скитаясь по Европе, Гроссе не оставляет ни пера, ни титула маркиза. Он печатает свои путевые заметки об Италии и даже выпускает в свет том «Мемуаров маркиза фон Гроссе» (1792), где с издевкой изображает университетский мир Геттингена, весьма ему досадивший. Правда, в следующем томе мемуаров он пытается оправдаться, рассчитывая, по-видимому, на восстановление нужных ему связей в ученом мире, а к одному из своих романов («Кинжал», 1794) присоединяет «Пояснение», в котором кается в прегрешениях юности, признается, что купил диплом маркиза у одного французского мошенника, и обещает не подписывать больше свои сочинения этим титулом. С тех пор автором романов и новелл значится просто К. Гроссе. Долго считалось, что Гроссе обосновался в Испании, где след его теряется в конце 1790-х годов. На самом деле Гроссе сочинил для себя третью судьбу. Он перебирается из Испании в Италию и оседает в Тоскане. Здесь его знают уже под именем графа Эдуарда Ромео Варгаса с добавлением: барон Бедемар. У него есть фамильный герб, родословное древо и новая, весьма аристократическая биография, подтверждаемая безупречно сфабрикованными документами. В обличье графа Варгаса писатель развивает бурную литературную и научную деятельность. Он — один из основателей Итальянской академии в Сиене, автор написанных по-итальянски ученых трудов о греческой эпиграмме и анакреонтике, трактатов по военному делу и по минералогии. По-немецки он пишет новеллы и философские диалоги. Слог его меняется, становится не таким броским; чувственность, ранее свойственная его манере, теперь сдержанна. И все же графа Варгаса довольно быстро опознают как бывшего маркиза Гроссе, так что около 1800 года ему пришлось замолчать, по крайней мере как беллетристу. Граф Варгас поступает на службу в австрийскую армию и попадает в плен к французам, оккупирующим Тоскану. Из плена его выручает новый друг, датский поверенный в делах в Ливорно барон Г. Шубарт, как говорили, также купивший себе титул. С 1809 года Гроссе, отныне барон Бедемар, поселяется в Дании. Благодаря своему уму и обаянию он сближается с придворными кругами, и наследный принц, будущий датский король Христиан VIII, озабоченный научным престижем страны, находит в Варгасе-Бедемаре знатока геологии и минералов и отдает в его руки все датско-норвежское горное дело, а также свой минералогический кабинет. Гроссе, теперь уже законный камергер датского двора, снабженный королевским пенсионом, предпринимает далекие геологические и географические экспедиции в Шотландию и Скандинавию, посещает в 1820-х годах, в качестве датского ученого-геолога, Россию Будучи уже пожилым человеком, он отправляется на Мадейру, исследует Азорские и Канарские острова. В 1842 году его назначают директором Музея естественной истории в Копенгагене. Хотя Гроссе оставался холостяком, у него был сын, граф Эдмунд Альфонс Варгас-Бедемар. Умер писатель в датской столице 15 марта 1847 года. Как геолог и ученый-путешественник, Гроссе-Варгас-Бедемар оставил ряд сочинений на датском и немецком языках, а также изданную по-португальски брошюру, в которой он — приверженец модной тогда теории нептунизма, т. е. формирования континентов благодаря работе воды, — отстаивал мнение о том, что Азоры являются остатком погрузившейся в океан Атлантиды[333]. Карл Гроссе был автором более двух десятков литературных произведений — новелл, романов, записок. Назовем, например, трактат «Хелим, или О переселении душ» (1789), «Четырнадцать дурачеств», «Счастливец», «Четверо отшельников» и другие произведения из сборника новелл 1792 года, повести «Хижина в Пиренеях» и «Герой Кастилии» (1793), «Сестры-близнецы», «Любовь и хитрость» (1795), роман «Письма об Испании» в двух томах (1793-1794). Но роман «Гений» — безусловно самый известный и эффектный из них. Герой, от имени которого ведется повествование в романе, поименован инициалами, совпадающими с авторскими, да и дворянский титул у него тот же. Это — маркиз К* фон Г**. Героя роднит с автором авантюрная жилка. Роман выдержан в жанре описания путешествий и приключений, он знакомит с жизнью Испании и Италии 1770— 1780-х годов. Но повествование не носит характера откровенной автобиографии, тем более что в жизни автора было не меньше вымысла, чем в любом романе. В «Гении» есть все, что могло тогда привлечь публику, — черты готического, «черного» романа и романа авантюрного: темные подземелья, глухие леса, неожиданные встречи, странные убийства, города и веси, наконец, мудрый отшельник на фоне идиллического пейзажа (мотив, весьма распространенный тогда в литературе, — на нем держится в значительной мере, например, сюжет упоминавшегося уже « Симплициссимуса»). У романа счастливый конец с легким моральным поучением — дань дежурному оптимизму эпохи Просвещения. Тайны, приключения, экзотика, любовь, умный и сильный герой, неизменно удачливый, в какие бы перипетии он ни попадал, — такие черты всегда и неизменно обеспечивали успех литературному или театральному произведению, начиная от мифов и сказок, от «Золотого осла» Апулея и рыцарских романов до Ж. Сименона, братьев Стругацких и детективов наших дней — книжных, сценических и экранных. Оригинальность мысли, яркость характеров при этом желательно но не обязательны. Действие, action, само ведет сюжет, устремляясь к счастливому концу, будь то финальный поцелуй, торжество справедливости или и то и другое вместе. Пересказывать содержание «Гения» сложно, да и не нужно. Пусть читатель сам разбирается в перипетиях романной интриги! Стилистику романа Гроссе можно представить себе по первому же таинственному и ужасному эпизоду первой части. Друг повествователя, молодой офицер, испанец на французской службе, граф фон С**, рассказывает о случае, что приключился с ним на пути из Лиссабона в Мадрид. Очутившись один в ночном лесу, граф неожиданно сталкивается с некой прекрасной девицей — и тут же оба схвачены неизвестными стражами, которые ведут их в подземелье полуразрушенного замка. Там члены какого-то тайного союза вершат над ними суд, на котором другая девица, также, разумеется, красавица, требует для них смерти, потому что первая могла в лесу выдать офицеру тайну союза. Графу удается оправдать себя, но не девушку, и ту сбрасывают в пропасть. Рассказ так подействовал на главного героя, что он упал в обморок. Как оказалось, казненная девушка, Франциска, была его прежней любовью. Дальше повествование ведется в форме записок маркиза, сделанных по настоянию графа. Роман изобилует вставными эпизодами, описаниями природы, диалогами, чувствительными и любовными сценами. В последних, особенно в жестоких сценах Гроссе иногда натуралистичен, по-своему следуя образцу такой, например, повести Ф. Шиллера, как «Преступник из-за потерянной чести» (1786). Но его описания грубее и риторичнее. Вот герой застает свою жену наедине с соблазнителем и убивает его: Ее лицо было обезображено ужасом. Куда делись прекрасные розы наслаждения, любви и пылкого вожделения? От них не осталось и следа <...>. От ужаса волосы ее стояли дыбом; некоторые пряди, омоченные кровью ее любовника, висели, слипнувшись, надо лбом (с. 344 наст. изд.). А теперь посмотрим, как похожую ситуацию обыгрывает Шиллер. Герой повести убивает ненавистного ему егеря: Подойдя поближе, я увидел, что он уже умер. Долго стоял я молча, не подходя к телу, потом разразился диким хохотом. «Теперь-то ты попридержишь язычок, приятель!» — сказал я и, смело шагнув к нему, повернул убитого лицом кверху. Глаза его были широко раскрыты. Смех мой пропал, и внезапно я опять замолк. Жуткое чувство меня охватило[334]. Иногда герой делает попытки самоанализа. Так, в духе Руссо, он рассказывает о противоречиях зарождающейся любви: Я продолжал наблюдать за своим состоянием духа. Чем далее обдумывал я свое открытие, тем больше остывал по отношению к Каролине. Я был рад этому, но озабочен мыслью, что, возможно, все же ее люблю. Однако, пытаясь подавить свое чувство, я только разгорячался, ибо, чем сильнее пытаешься противостоять лихорадке, тем с большей властью она охватывает тебя (с. 274 наст. изд.). Влюбленность в жену соседа, с которым героя связывают приятельские отношения, напоминает ситуацию романа И.-В. Гёте «Страдания молодого Вертера». Летний ночной пейзаж явно навеян «Сном в летнюю ночь» Шекспира и вместе с тем предваряет близкую уже во времени романтическую стилистику В.-Г. Вакенродера, Л. Тика и Новалиса: Из глухого молчания творенья возникали таинственнейшие созвучия ночи, как песнь иного мира; <...> замирающие шепоты казались мне звучанием некоего зыблющегося хора духов, который навис, танцуя, над цветами (с. 203 наст. изд.). Нежные и изысканные женские образы словно сошли с картин Т. Гейнсборо, Ф. Буше или Ж.-Б. Грёза: Неподалеку от нас вдоль стены прошла девушка, совершая прогулку. В опущенной руке она держала книгу, а другой прикрывала от солнца глаза. Казалось, она размышляла над прочитанным. Маленькая зеленая соломенная шляпка с белой лентой, концы которой были повязаны на груди, осеняла мягкие каштановые волосы, спадавшие локонами до пояса. Длинное белое платье, перехваченное у бедер зеленым поясом, развевал весенний ветер, открывая ножку и несколько обрисовывая колено. Поднятая рука была белее муслина, из которого она выскальзывала, и свет зари играл на нежных ямочках ее пальцев (с. 298 наст. изд.). В романе также прослеживается новеллистическая традиция эпохи Возрождения. Вставные анекдоты о незадачливом престарелом ухажере, провалившемся в отхожее место, или о мнимом храбреце, которого до смерти напугала компания весельчаков, переодевшаяся чертями, напоминают сюжеты новелл Дж. Боккаччо. И конечно же — вся композиция романа, особенно заключительные сцены в Венеции связывают замысел «Гения» с шиллеровским «Духовидцем». Графа, приятеля главного героя, преследует там чужеземец в английском военном мундире, откуда-то знающий о нем все. Дело не обходится без карнавальных масок. Граф влюбляется в таинственную прелестную гречанку, на героев нападают бандиты и т. д. Но главным основанием для того, чтобы причислить роман Гроссе к литературной свите «Духовидца», служит тема тайного общества (называемого в романе также Союз или Орден). Оно стремится подчинить себе волю маркиза фон Г**. В отличие от тайного общества в романе Шиллера, подпольный Орден у Гроссе не преуспевает в своих намерениях, но зато тема эта дает простор писательской фантазии, живописующей тайные собрания и судилища, и служит поводом для изложения коварных, «иезуитских» приемов убеждения и уловления человеческих душ. Охотящиеся за героем романа всевластные и вездесущие Незнакомцы, как их называет Гроссе, намереваются подчинить себе не только несчастного маркиза, но и весь мир. По их уверениям, это нужно затем, чтобы осчастливить человечество, причем осчастливить насильно, не спрашивая его мнения. Разумеется, Гроссе показывает ущербность этой идеи, ее нелогичность и абсурдность. Героя романа пытаются уверить, будто счастье всего человечества выше и ценнее, нежели счастье одного человека («<...> и что же такое жизнь отдельного человека в сравнении с великой целью?» (с. 122 наст. изд.)). Союз не терпит чувствительности и гуманизма, он требует лишь полного подчинения себе личности, даже предпочитая тех, кто запятнал свою совесть, — такими легче управлять («Задуши родного отца, воткни любящей сестре в грудь кинжал — и мы примем тебя с распростертыми объятиями» (с. 133 наст. изд.)). Своей тотальной непримиримостью в отношении существующих порядков Незнакомцы напоминают революционеров-тираноборцев, как раз в эти годы торжествующих победу во Франции, где в январе 1793 года был казнен Людовик XVI («Наши предки дали нам монархов, мы же требуем свои права назад и учреждаем над ними еще более высокий суд» (с. 136 наст. изд.)). Едва ли сам Гроссе создал эту ядовитую смесь из идей и методов, которые приписывались иезуитам, из практики и лозунгов якобинцев, из слухов о замыслах масонских лож и мистических сект вроде иллюминатов. Он лишь чутко уловил то, что тогда, как говорится, носилось в воздухе, и его роман можно считать историческим свидетельством зарождения в эпоху Просвещения той опасной, античеловеческой идеологии, которая получит впоследствии название тоталитаризма. Ее, как мы знаем, гениально обличит Ф.М. Достоевский в романах «Братья Карамазовы» («Легенда о Великом инквизиторе») и «Бесы». Но, к сожалению, это обличение не отменило идею насильственного переустройства человеческого общества, вновь расцветшую пышным цветом в 20-м столетии. Власть Незнакомцев распространяется в романе даже на мир духов. При помощи модного во времена Гроссе понятия «естественной магии», т. е. владения природными энергиями, а также благодаря ловким фокусам они подсылают к повествователю некое привидение — «гения» по имени Амануэль, соединяющего в себе роли наставника, охранника и шпиона. Этот призрак дал название роману, хотя в заглавии сем есть скрытый смысл: спасительницей и «гением» героя оказывается в конце концов любящая жена. Соответственно традициям XVIII века, которые надолго закрепились в развлекательной, тривиальной литературе и драматургии (дамский роман, детектив, мелодрама), в романе Гроссе присутствует, хотя и в скрытом виде, назидательная идея. Речь идет не о становлении и воспитании души в том глубоком смысле, какой придавал этой теме Гёте в романе «Годы учения Вильгельма Мейстера», над которым он работал именно в это время, или Жан-Жак Руссо в своем «Эмиле». Но герои «Гения» проходят испытание на нравственную стойкость. Благородный дон Альфонсо, дядя повествователя, хочет укрепить душу племянника, действуя через тайное общество, однако тот справляется сам, да еще и разоблачает коварство Незнакомцев «в самой сердцевине их обиталища» (с. 87 наст. изд.), как сказано в предисловии к роману. Но сила романа К. Гроссе заключается не в моральной идее, а в увлекательном сюжете, который то замедляется, то вновь устремляется вперед от одной эффектной сцены к другой, еще более пугающей, интригующей или трогательной, и не в последнюю очередь — в талантливом слоге, живом, красочном, сочетающем книжную речь с выразительным разговором, местами, правда, не без модных сентиментальных клише и броской лексики на грани вкуса, но всегда увлекающем читателя. Гроссе принял во внимание опыт прозы Виланда, Гёте и Шиллера, успех первых немецких психологических романов-биографий «Жизнь шведской графини фон Г.» (1746) Х.-Ф. Геллерта и «Антон Рейзер» (1785—1790) К.-Ф. Морица, достижения мастера словесного пейзажа, швейцарского автора идиллий С. Геснера. Описание тайн и преступлений, внесенное в большую литературу Ф. Шиллером и английским готическим романом, привлекло к себе широкую читательскую аудиторию. Немецкая периодическая печать откликнулась в 1790-х годах на роман Гроссе восемью рецензиями, не считая откликов в английской прессе. В Лондоне, в 1796 году, появились сразу два английских перевода романа — Дж. Траппа и П. Уайла. Второй из них, опубликованный под названием «Ужасные тайны» («Horrid Mysteries») (этот титул сохранен и в двух изданиях XX века — 1927-го и 1968 годов), был невероятно популярен в Англии и входил в круг чтения таких писательниц, как Джейн Остин и Мери Шелли. Можно сказать, что Дж. Остин особым образом «маркировала» творение Гроссе, включив его в своего рода «список обязательной литературы», который героиня ее романа «Нортенгерское аббатство», мисс Торп, зачитывает своей менее искушенной подруге. Наш роман попадает в весьма показательное окружение канонической английской готики: «Удольфские тайны» и «Итальянец» А. Радклиф, «Замок Вольфенбах» и «Таинственное предостережение» миссис Парсонс, «Клермонт» Р.-М. Рош, «Чародей черного леса» П. Тойтхольда, «Полуночный колокол» Ф. Лэтема и «Рейнская сирота» Э. Смит. Оставляя в стороне вопрос об отношении Дж. Остин к готической традиции, отметим лишь тот факт, что роман Гроссе — единственный немецкий (в отношении «Чародея черного леса» высказываются сомнения), однако в английском литературном сознании он прочно ассоциируется с национальной готической традицией. Вполне возможно, что «Гений» был замечен читающей публикой и в других западноевропейских странах, хотя мы не располагаем такими сведениями. Зато мы знаем, что в России роман читали. Правда, в нашей стране «Гений» так никогда и не был полностью переведен. А случись такое, роман едва ли смог бы пройти через цензуру. В нем фигурируют сцены, которые тогда можно было счесть за неприличные, и, что еще важнее, это, в общем, роман без Бога, более того — обыгрывающий гностическую тему «тайного знания», к которой Церковь всегда относилась отрицательно. Отрывок из романа, а именно тот самый эпизод нечаянного свидания в лесу и тайного судилища, о котором мы упоминали, перевел в начале XIX века молодой литератор Яков Иванович де Санглен (1776—1864)[335], человек неясного, возможно, аристократического происхождения — из французского дворянства. Впоследствии Санглен сделал совсем другую, не литературную, но весьма головокружительную карьеру — стал во главе тайной полиции при Александре I. Авантюрное начало было свойственно, как видим, не только Гроссе, но и его переводчику. Оценку переводу и личности переводчика дал В.Э. Вацуро в своем замечательном исследовании истории готического жанра в России[336]. Приметным вкладом Я. Санглена в историю русской литературной и общественной жизни стали его мемуары. Впрочем, составляя эти свои «Записки», которые охватывали период русской жизни с 1796 по 1831 год, Санглен представил себя там как попавший в реальные исторические обстоятельства персонаж готического романа — доблестный рыцарь, борющийся с происками явных и тайных врагов, а также с перипетиями судьбы. Этот образ — пишет В.Э. Вацуро — «<...> как факт литературного сознания <...> был сколком с героев Шиллера и его подражателей»[337]. По мнению этого исследователя, «Гений» К. Гроссе — типичный вариант готического романа и романа о тайных обществах[338]. Поэтому он и привлек внимание Санглена, который сам был склонен к сюжетам такого рода. Его «Записки» — «уникальный случай усвоения немецкого Geheimbundroman (романа о тайных обществах. — Р. Д.) путем растворения его в мемуарном повествовании»[339]. Соглашаясь с тем, что К. Гроссе многим обязан готической прозе, примем также во внимание, что он вносит в свой роман самые свежие веяния эпохи. В предисловии к четвертой части автор пишет, что хотел бы не только понравиться публике, но и растрогать ее. Возможно, Гроссе даже вступает в полемику с Шиллером, который в своем «Духовидце» был далек от какой-либо чувствительности. Герой-повествователь в романе «Гений» гораздо более стоек по отношению к духовным соблазнам, чем вечно сомневающийся шиллеровский принц. В том же запоздалом предисловии Гроссе от имени своего персонажа обращает внимание читателей на достоверность изображенных лиц и событий. Они заслуживают душевного интереса, это — «памятник моим дражайшим друзьям», в котором присутствуют «черты собственного характера», и вообще «многие картины в этой истории срисованы с натуры» (с. 310 наст. изд.). Конечно, такие уверения — скорее всего, литературный прием, но они показательны — Гроссе стремится достучаться до читательского сердца, вызвать сочувствие к своему авторскому «я» (начало культуры романтизма: личность автора выступает на передний план!) и к созданным в романе лицам. «Чтобы описать все те чувства, которые я хотел видеть в своих героях, — пишет он, — я должен был часто создавать совершенно новый язык, и все же часто мне не удавалось выразить себя вполне, и я уже почти желал сжечь написанное» (с. 311 наст. изд.). «Не думаю, — скромно рассуждает писатель, — что мне было по силам дать образец совершенного романа, но гляжу теперь с удовольствием на творение моих сладчайших часов, в которое я вложил всю душу» (с. 310 наст. изд.). В этих словах — и дань модной сентиментальности, и косвенное желание оправдать себя как литератора перед теми, кто знал о его мистификациях и сомнительных похождениях, и сознание своего литературного дара. Возможно, хлопоча о том, чтобы публика обратила внимание на его героев и на достоверность их характеров, Гроссе преследовал собственные, как сказали бы теперь, рекламные интересы — расширение круга потенциальных покупателей его книг. Но история литературы убеждает нас в том, что эти герои действительно увлекли молодежь. Фигура неунывающего и «непотопляемого» молодого человека, переламывающего несговорчивую судьбу, — это ведь был «бренд» эпохи, в которую ровесник Гроссе и его героя, честолюбивый и талантливый бедняк-корсиканец Буонапарте, стал вершителем судеб Европы. Казалось, еще немного — и любой молодой талант сможет подчинить себе и фантазию, и реальность. Будущий крупный прозаик и драматург немецкого романтизма Людвиг Тик в 1792 году в восторге читает вслух своим друзьям роман Гроссе и весь захвачен его ужасами. Девятнадцатилетний Эрнст Теодор Амадей Гофман пишет другу в 1795 году: «Это был превосходный вечер, когда я читал последнюю часть “Гения”, — моя фантазия пировала, <...> сладкие мечты о радостном будущем отуманивали мои чувства <...>»[340]. Кем бы ни был К. Гроссе в своей бурной жизни, он написал хороший роман. ОКОНЧАНИЕ