Р.Ю. Данилевский. Три романа о тайнах и преступлениях (У истоков детективного жанра). Ч. 1
Источник: Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник Составители: Р.Ю. Данилевский, С.С. Шик М.: Ладомир, Наука (Серия Литературные памятники), 2009 г. Сс. 451-471
Тексты, собранные в этой книге, еще не детективы или криминальные романы в современном понимании. В них сплелись в клубок сюжетные линии и фигуры, пришедшие из пасторали, из ранней приключенческой литературы (романы о путешествиях, авантюрные романы), из народных «рыночных» листков, которыми торговали на ярмарках, из газетных сообщений, из слухов об убийствах и загадочных происшествиях, рыцарского романа, английского готического, или «черного», романа.
В центре авантюрного романа или рассказа обычно оказывается несчастный юноша или девица — сирота, которую жестокая судьба гонит по свету и сталкивает с разными людьми: разбойниками и купцами, отшельниками и солдатами. Герой и сам силою обстоятельств может стать разбойником поневоле и даже благородным разбойником вроде английского Робина Гуда. Но может сделаться и прожженным мошенником (за этим литературным типом закрепилось испанское слово «пикаро» — плут). Один из родоначальников подобных неунывающих ловкачей — герой немецких и фламандских народных анекдотов-шванков Уленшпигель, или по-немецки — Ойленшпигель. Начало плутовскому роману (пикареске) в немецкой литературе положил Иоганн Якоб Кристоффель Гриммельсгаузен, автор замечательных «Похождений немецкого Симплициссимуса» (1669). Деревенский парень с латинским именем Симплиций Симплициссимус (Простак, самый что ни на есть Простак) попадает в горнило Тридцатилетней войны, охватившей в XVII веке всю Среднюю Европу. Страшная действительность, показанная в романе во всей своей неприглядности, выковывает из сельского увальня ловкого, циничного, но не чуждого философских размышлений бродягу, наемника, плута и мастера на все руки.
Симплициссимус стал одним из прямых предков немецкого, а возможно, и общеевропейского романного героя, гонимого роком, но вырабатывающего стойкий характер. К плутовскому роману эпохи барокко восходит европейский роман о становлении и воспитании личности XVIII—XIX веков и его более поздние модификации (у немцев это — цикл о Вильгельме Мейстере И.-В. Гёте, «Зеленый Генрих» Г. Келлера, «Игра в бисер» Г. Гессе; у англичан — «История Тома Джонса, найденыша» Г. Филдинга, романы Т.-Д. Смоллетта и Ч. Диккенса; у французов — «Эмиль, или О воспитании» Ж.-Ж. Руссо, романный цикл «Человеческая комедия» О. Бальзака, «Жан-Кристоф» Р. Роллана и т. п.). Чаще всего герои такого романа даже и не бродяги, подчас и не сироты, но судьба гнет и гонит их с той же жестокостью и с тем же произволом, что и их литературных предков, невзгоды и памятные встречи по-прежнему выковывают их характер. Сравнительно близкий к нам во времени пример русского романа воспитания — и, что важно, нищего сироты — трилогия А.М. Горького «Детство», «Юность» и «Мои университеты», где хорошо ощущается след старинного плутовского романа.
Но история ловкого бродяги дала и другую живучую литературную ветвь. Это романы, в которых на первом плане само действие, смена происшествий, опасностей, грозящих героям, нагнетание страхов и тайн, как правило, впрочем, благополучно разрешающихся. Читателю предлагается с неослабевающим интересом вместе с автором распутывать интриги, разгадывать загадки. А именно такие качества отличают детективную и криминальную литературу[324]. Как правило, они не дают ей подняться в верхние слои словесного искусства, поскольку детектив занимается человеком в сравнительно узком психологическом поле: патология преступления и логика решения его загадки. Однако под пером крупного писателя и такой в общем-то развлекательный жанр становится повествованием о внутреннем человеке, начинает питать и великую прозу, и великую драматургию. В «Дубровском» А.С. Пушкина можно разглядеть повесть о благородном разбойнике, в «Маскараде» М.Ю. Лермонтова — криминальную драму об убийстве, в «Грозе» А.Н. Островского или в «Анне Карениной» Л.Н. Толстого — историю женщин-самоубийц, не говоря уже о «Преступлении и наказании» Ф.М. Достоевского. Список произведений мировой литературы и искусства, в которых речь идет о преступлениях, очень длинен. И если мы понимаем, что перед нами не загадка, а разгадка страшного случая или преступления, причем такая разгадка, которая нас волнует и расширяет наше понимание окружающего мира, то мы попадаем из области детективного жанра в подлинно прекрасную область человековедения и самопонимания — в главную область искусства.
I
Этой области принадлежит произведение, которым открывается наша книга, — «Духовидец», роман или большая повесть, к сожалению, прервавшаяся на второй части. Великий немецкий поэт, драматург и мыслитель Фридрих Шиллер (1759—1805) взялся за роман, когда надо было расширить читательскую аудиторию основанного им журнала «Талия» и поддержать интерес публики к изданию. Для этого требовался таинственный и захватывающий сюжет, то и дело прерывающийся «на самом интересном месте» и заставляющий напряженно ждать продолжения. Шиллер блестяще справился с задачей, найдя увлекательный литературный «ход». В его романе действуют таинственные заговорщики, изобретающие все новые и новые приемы, для того чтобы подчинить своему влиянию молодого, впечатлительного принца одного из немецких княжеств.
«Духовидец» создавался Шиллером в одно время с трагедией «Дон Карлос». В этом произведении, если читатель помнит, разворачивается борьба наследника испанского престола и его свободолюбивого друга, маркиза Позы, с отцом Карлоса, королем Филиппом II. Борьба эта, усложненная любовной интригой и отношениями между отцом и сыном, идет, по сути дела, за власть, от которой ожидают установления политических и гражданских свобод, общественной справедливости — что было мечтой многих поколений мыслителей и поэтов, которая в эпоху Просвещения, казалось бы, должна была вот-вот воплотиться в жизнь. Идеи «Духовидца» не воспаряли, конечно, в такие выси, однако тонко чувствующий молодой принц был настроен явно в пользу человеколюбия и «в идеале» мог бы стать весьма просвещенным монархом; другое дело, что сама таинственная и мрачная обстановка, в которой происходит действие, заведомо обещает нам трагический исход. Роман Шиллера печатался в тех же номерах «Талии», что и фрагменты из трагедии, и в нем отразилась та же волновавшая Шиллера проблема благодетельной, доброй власти, о которой немцы, да и вообще все просвещенные европейцы XVIII века, надеявшиеся на великую роль Разума, могли только мечтать.
Многочисленные монархи мелких и крупных немецких государств не были в массе своей ни добрыми, ни удачливыми. Если даже кому-то из них доставалась военная слава и удавалось покровительствовать наукам и искусствам, как, например, прусскому королю Фридриху Великому, или достигнуть успехов в устройстве педагогических учреждений, как это было с принцем Карлом Евгением Вюртембергским, властителем родины Шиллера и создателем знаменитой Карловой школы, то добрыми и человечными их никак нельзя было назвать.
В «Дон Карлосе» Шиллер создал образ инфанта, наследника испанских королей, который полон самых гуманных намерений, веротерпимости, желания духовной и политической свободы для себя и своих подданных, однако терпит фиаско в неравной борьбе со своим суровым отцом, королем Филиппом, и с мощью Католической Церкви в лице Великого инквизитора. И в «Духовидце» мы видим молодого образованного принца, путешествующего по Италии и остановившегося в Венеции, которая слыла тогда среди европейской аристократии модным местом. Принц вполне симпатичен, гуманен, но духовно нестоек — точно так же, как персонаж шиллеровской трагедии. Герой «Духовидца» позволяет вовлечь себя в интриги некоего тайного общества, которое обещает ему помочь завладеть отеческим троном (принц по старшинству не имеет права престолонаследия), чтобы затем подчинить его монархию своим политическим интересам.
Под этим тайным обществом угадывался знаменитый католический орден Иисуса. Деятельный и превосходно организованный орден иезуитов, «светских монахов», играл в XVII—XVIII веках немалую роль в европейской политике. Иезуиты вмешивались в дела Франции, Испании, Италии, германских королевств и княжеств. Их влиянию воспротивился наконец даже Папа Римский и в 1773 году упразднил ставший слишком самостоятельным орден. Но иезуиты продолжали действовать, находя покровительство то в Пруссии Фридриха II, то даже у российской императрицы Екатерины Великой. Сильной стороной иезуитов, привлекавшей к ним монархов-просветителей, была стройная, продуманная педагогическая система, которая давала хорошее образование. Впоследствии орден был восстановлен, затем вновь изгонялся из ряда стран. В России его запретил Александр I в 1820 году.
В Германии работа ордена вела к тому, что колебалась вера некоторых монархов-лютеран. Были случаи обращения их в католичество, что порождало множество слухов. Рассказывали об особенном влиянии иезуитов на немецких принцев, когда те путешествовали по Италии. Например, это относилось к будущему саксонскому курфюрсту и польскому королю Августу Сильному. Намного раньше, в середине XVII века, принял католичество принц Брауншвейг-Люнебургский, и произошло это именно в Венеции. В середине 1780-х годов, когда Шиллер стал искать тему для своего романа, в немецкой печати много писали о намерении иезуитов тайно подчинить себе едва ли не все германские государства и вернуть их под власть папства. Журнал «Берлинский ежемесячник» вел даже список случаев невероятного усердия, с каким стараются внушить многим протестантским властителям симпатии к католицизму.
Другая тема, привлекавшая тогда всеобщее внимание, — это вошедшая в моду мистика, таинственные явления магнетизма и электрических воздействий, вызывание духов. Общественный и политический кризис, охвативший Французское королевство — самую влиятельную страну континента — и эхом прокатившийся по всей Европе, поколебал надежды эпохи Просвещения на спасительную силу Разума. Как бывает всегда в кризисные времена, ожили мистические настроения, вера в помощь иных, потусторонних, темных сил. Подобное случалось и в нашей отечественной истории — на рубеже XIX и XX веков и в конце советской эпохи. По афоризму художника Франсиско Гойи, «сон разума рождает чудовищ». Этим не преминули воспользоваться ловкие шарлатаны — маги, чародеи и заклинатели, энергично пустившиеся пожинать плоды «власти тьмы».
В то время, о котором идет речь, самым известным заклинателем духов слыл талантливый итальянский авантюрист Алессандро Калиостро (подлинное его имя — Джузеппе Бальзамо; 1743—1795). Тем не менее в середине 1780-х годов он угодил в Бастилию после расследования шумного процесса о краже ожерелья королевы Марии-Антуанетты, но скандал, как бывает, принес ему еще больше славы. Этот ловкий мистификатор подозревался в связях с иезуитами и не раз посещал Венецию, в которой происходит действие романа «Духовидец». Одни восхищались им, принимая его чуть ли не за бессмертного сверхчеловека, другие обличали его как обманщика. Так, курляндская писательница Элиза фон дер Рекке, вначале подпавшая под обаяние Калиостро, выступила с памфлетом «Известие о пребывании пресловутого Калиостро в Митаве в год 1787 и о его тамошних магических проделках». Памфлет этот был известен Шиллеру, равно как и все похождения одаренного мошенника.
Среди литературных откликов на похождения Калиостро — комедия Гёте «Великий Кофта» (1792). Проделки мнимого мага, графа Ростро, связываются там не только с интригами иезуитов, но и с масонством (сцена вызывания духов происходит в масонской ложе). Даже лютеранскому пастору герой обещает достижение «тайного знания».
Сложная символика, театральность масонских обрядов, стремление масонов общаться в рамках своих собственных наднациональных связей между ложами одной и той же «системы» и без контроля со стороны властей сыграли с ними злую шутку. Их стали преследовать и подозревать в безбожии, в политическом интриганстве — зачастую понапрасну, но иногда и не без оснований. Напомним о жестоком гонении на российских масонов со стороны престарелой Екатерины II во второй половине 1780-х и первой половине 1790-х годов, когда «мартинисты» (так именовались масоны, которым приписывалось следование религиозному вольнодумству французского философа Л.-К. де Сан-Мартена) были обвинены в проповедовании идей Французской революции. При этом прекратилась приносившая большую пользу русской культуре просветительская деятельность издателя, одного из основоположников отечественной журналистики, Н.И. Новикова, который был также и крупным масонским деятелем.
Действительно, некоторые тайные сообщества несли опасность распространения революционных идей. Как известно, из парижского клуба в церкви Св. Якова в годы Французской революции возникло радикальное течение якобинства. Не забудем, что гуманистические идеи масонства способствовали в XVIII веке созданию идеологии нового государства — Соединенных Штатов Америки.
В то же время в сложной системе масонских лож усиливается склонность к мистицизму. Так называемая шведская система «строгого наблюдения», построенная на легенде о том, будто масоны являются преемниками ордена рыцарей Храма Соломона (тамплиеров, или храмовников), немало способствовала усилению этих настроений и отходу от рационализма в темные области иррационального.
В немецких землях масонство получило широкое распространение, зачастую находясь под покровительством того или иного монарха, и к 1780-м годам в Германии насчитывалось до четырехсот пятидесяти лож, в которых состояло не менее двадцати семи тысяч членов. В это время масонство в моде. Ложи и подобные им тайные общества, соединяющие в себе мистицизм и политическое вольнодумство (розенкрейцеры, иллюминаты), растут как грибы.
Тем охотнее духовидцы и прочие «пророки» имитируют в своих целях масонские ритуалы и пользуются псевдомасонской символикой. Так, известный в свое время шарлатан и заклинатель трактирщик Шрепфер, связанный с масонами, приобрел столь сильное влияние при саксонском дворе, что во дворце курфюрстов, в Дрездене, ему отвели особый зал для вызывания духов. Русским читателям и театралам известно имя еще одного мага XVIII века — так называемого графа Сен-Жермена, упоминаемого в повести Пушкина «Пиковая дама» и в одноименной опере П.И. Чайковского. Этот французский авантюрист темного происхождения (ум. ок. 1784), выдававший себя, по словам одного из персонажей пушкинской повести, «за вечного жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня»[325], явился предшественником и своего рода учителем Калиостро. В романе Шиллера упоминается еще один духовидец — некто граф Габалис, лицо, вероятно, никогда не существовавшее. Кстати напомним, что, откликаясь на веяния своей эпохи, Гёте в 1770-х годах обратился к истории доктора Фауста — полулегендарного средневекового алхимика и чернокнижника, заклинателя духов.
Традиции мистического общения с духами уходят в позднюю античность. Перед тем как начать роман, Шиллер читал сочинения древнегреческого писателя и философа Лукиана Самосатского (II в. н. э.). В них высмеивалась мода на магию, охватившая людей на пороге новой эры. Лукиана перевел и издал один из веймарских литературных корифеев К.-М. Виланд. В некоторых романах Виланд обращался к античности и ее философским отражениям (выстраивая сатирические параллели к современности). В одном из его романов повествовалось о Перегрине Протее, маге и фокуснике античности. Упоминался у Виланда также философ из Малой Азии Аполлоний Тианский (I в. н. э.), которого считали чудотворцем. Шиллер близко общался с Виландом, в журнале которого «Немецкий Меркурий» обсуждались темы мистического шарлатанства и происков тайных обществ. Это были модные литературные темы, сохранявшие отчетливый политический привкус. Отметим, что случайно или нет, но отдельное издание романа Шиллера увидело свет именно в год начала Великой французской революции.
В романе интриги тайного общества увенчались успехом. В конце второй книги граф фон О***, выступающий у Шиллера в роли повествователя, узнает, что принц уже посетил католическую мессу. Перед этим принц подвергся искушениям в неком обществе вольных нравов, напоминающем в то же время масонскую ложу, и не выдержал испытания; нравственность его была подорвана. Колебания героя между здравым смыслом и соблазном «тайного знания» вкупе с «естественной магией» привели к победе мистической мечтательности.
В дальнейшем предполагалось, что, лишенный собственной воли, принц совершает преступление, дабы добиться трона. Поскольку роман не был завершен, мы не знаем, как бы соединились сюжетные ходы и сложились судьбы героев. Неясна функция Бьонделло, секретаря принца. Неясно, был ли «сицилианец» тесно связан с «армянином» или тот воспользовался его фокусничеством. Неясна сама личность этого таинственного «армянина», а также роль прекрасной «гречанки», то ли союзницы, то ли жертвы тайных сил, которые ее и погубили, о чем мы узнаём из десятого и одиннадцатого писем барона фон Ф*** к повествователю.
Замысел «Духовидца» возник в 1786 году и развивался, как уже говорилось, параллельно работе над «Дон Карлосом». В это же время создаются «Философские письма» — результат переписки Шиллера с его ближайшим другом Готфридом Кёрнером. И в этих письмах мы находим обсуждение духовного кризиса, переживаемого человеком на исходе эпохи Просвещения, — утраты оптимистического мировосприятия, крушения прежних идеалов, потери почвы под ногами, что по-своему отразилось и в проблематике «Дон Карлоса», и в судьбе принца из романа «Духовидец». В конце 1780-х годов Шиллер обращается к исторической науке и к ее преподаванию (в 1789 году благодаря Гёте он получает кафедру в Йенском университете). Одна из излюбленных идей Шиллера — нравственный смысл истории, взаимоотношения властителя и народа, нравственное право монарха на власть. Это помогает увидеть еще один важный аспект замысла «Духовидца», а именно проблему человека, который недостоин власти. Принц у Шиллера возмущается родственником, преградившим ему путь на престол: «Разве вы поклонились бы ему на улице, если б судьба не сделала его вашим господином? Клянусь Богом, великое дело носить корону!» (с. 80 наст. изд.). Однако эти слова можно отнести и к нему самому. Противоположный образ — образ правителя, достойного быть царем независимо от происхождения, будет создан поэтом позже, в также оставшейся неоконченной трагедии из истории русской Смуты «Димитрий» (1805). В появившейся через двадцать лет трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» присутствует тот же самый вопрос, который ставят перед нами Шиллер и принц из «Духовидца»: что должно лежать в основании власти — сакральность титула, трона или человечность и сила духа?
Работа над романом шла нелегко, хотя появление отрывков из него в журнале «Талия» (1787, книжка 4; 1788, книжки 5 и 6; 1789, книжка 7) было встречено с большим интересом. А Шиллер то приступал к роману, делясь мыслями о нем с Г. Кёрнером и культурологом И.-Г. Гердером, с которым обсуждал философскую сторону замысла, то бросал перо, раздраженно сообщая другу: «Проклятому “Духовидцу” я до сих пор не могу придать интереса; какой демон внушил мне мысль о нем!» (письмо к Г. Кёрнеру от 6 марта 1788 года)[326]. И в другом письме (от 17 марта): «“Духовидец”, над продолжением которого я сейчас работаю, подвигается плохо; плохо, и я ничего не могу поделать: мало бывает занятий <...>, при которых так сознавал бы преступную трату своего времени, как при этой пачкотне. Но за нее заплатят <...>»[327].
Поэта тревожит отсутствие продуманной до конца фабулы, необходимость отдавать в печать куски незавершенной рукописи и, так сказать, на ходу плести сюжет далее. Спешка и мысли о гонораре (совсем небогатый поэт постоянно нуждался в деньгах) мешают творчеству. Шиллер рассказывает Кёрнеру. «<...> над продолжением “Духовидца” мне пришлось больше поломать голову, чем над началом; нелегко было внести план в произведение, его лишенное, и тем снова связать множество разорванных нитей» (письмо от 15 мая 1788 года)[328].
Шиллер высчитывает, сколько еще книжек «Талии» можно будет снабдить «Духовидцем» и насколько велико должно быть отдельное издание романа, включая развязку. «Это издание, — пишет он Кёрнеру 1 октября 1788 года, которое составит едва ли меньше двадцати пяти листов (для такого количества у меня материала вполне хватит, а у публики, надеюсь, вполне хватит любопытства), пойдет на покрытие долга <...>»[329]
Но философский разговор, завязавшийся между принцем и бароном и описанный в четвертом письме барона к повествователю (часть вторая романа), оживил внимание Шиллера к своему нелюбимому детищу. В рассуждениях принца о его праве на личное счастье даже за счет отказа от «чистейшего источника» возвышенных гуманных идеалов и от «чрезмерно пытливого ума» (с. 58 наст. изд.) отразились — в искаженном виде, потому что таков этот характер, — мысли автора о противодействии судьбе, о высокой миссии человека в мире и обществе. Стихотворение «Резиньяция», шедевр философской лирики Шиллера, также касалось существеннейшего вопроса о том, принимать или не принимать мир таким, как он есть, во всей его противоречивости и трагизме, — это стихотворение было помещено во второй книжке «Талии» за 1787 год; в третьей и четвертой появились отрывки из «Дон Карлоса», и там же, в четвертой книжке, стал печататься «Духовидец».
В эпистолярном обсуждении с Кёрнером содержания романа Шиллер разворачивает небольшой трактат о своем «непокорном» детище.
Если бы «Духовидец» сам по себе до сих пор интересовал меня как целое [, — пишет он 9 марта 1789 года, —] или, вернее, если бы мне не пришлось отправлять его по частям раньше, чем успел созреть во мне этот интерес к целому, то наш разговор, конечно, был бы дольше подчинен этому целому. Но так как этого не случилось, то что же я мог еще сделать, как не сосредоточить силы своего сердца и на подробностях, и чего еще при таких обстоятельствах может требовать от меня читатель, кроме того, чтобы я занял его интересной темой, изложенной не без мыслей? Но где ты, по-моему, стал на неверную точку зрения, это в своем мнении, будто образ действий принца должен объясняться его философией. Он должен вытекать не из его философии, а из его неуверенного положения между этой философией и культивированными им прежде чувствами, из недостаточности этого рассудочного знания и из происходящей отсюда беспомощности его существа <...>. Его философия, как ты сам нашел, не имеет цельности, ей не хватает последовательности, и делает его несчастным, и от этого несчастья он пытается бежать, приблизившись к обыкновенным людям.
Шиллер видит у своего героя недостаток моральной силы: «Положение, например, что нравственное поведение определяется только большей или меньшей энергией, кажется мне, освещено с разных сторон и доказано довольно основательно». Впрочем, он признается, что авантюрный жанр для него нов: «<...> я сам, никогда не читающий и не читавший ничего в этом роде, должен был извлекать все из самого себя», — и прибавляет: «Вообще же, я на этой работе учился, а это значит больше, чем получать по десять талеров за лист»[330].
Роман, напомним, остался неоконченным. Впечатление, что фабула оборвана намеренно, что так было задумано автором, обманчиво — оно навеяно общей атмосферой таинственности, ожиданием приема обрыва действия в неожиданном месте, свойственного готическому роману. Интересы Шиллера, историка и мыслителя, заставили его отойти на время от литературных занятий, а когда во второй половине 1790-х годов поэт вернулся к ним, незавершенный «Духовидец» оказался пройденным этапом. Детективная интрига уже не могла в достаточной степени выразить ту грандиозность противостояния между личностью и судьбой, для которого Шиллер нашел исторические сюжеты в своей поздней драматургии (трилогия о честолюбивом полководце Валленштейне, «Орлеанская дева», «Мария Стюарт», «Вильгельм Телль», «Димитрий»). Отвечая в 1800 году на просьбу довести «Духовидца» до конца, поэт признавался: «<...> мне легче было бы написать совсем новый роман, нежели закончить этот старый»[331].
Тем не менее «Духовидец» стал очень популярным. Роман неоднократно переиздавался, даже перепечатывался без ведома автора еще в 1790-х годах. Четыре раза выходил его английский перевод 1795 года, столько же раз — французский. Разумеется, не было недостатка в попытках дописать сюжет, которые предпринимались начиная с 1796 года (Э.-Ф. Фоллениус, К. Реклин, К. Чинк и др., всего — свыше десяти продолжений).
В России, исключительно высоко чтившей Шиллера, этому его произведению как раз не очень повезло. Роман воспринимался чаще всего как «низкая», развлекательная литература, недостойная имени Шиллера, как некое отступление от высокой миссии поэта. Но возникли и цензурные препятствия. Повествование о тайном обществе, даже если отвлечься от намеков на запретную деятельность иезуитов, оставалось в России XIX века тревожной и болезненной темой, связанной с «подрывными», революционными идеями. И вообще, повторяем, абсолютизм не может не относиться с подозрением ко всему «тайному», стремящемуся ускользнуть от его недреманного ока. Едва ли случайным было упоминание о «Духовидце» в мемуарной записи Пушкина о его встрече 15 октября 1827 года по пути из Михайловского в Петербург с арестованным В. Кюхельбекером:
На следующей станции нашел я Шиллерова «Духовидца», но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. «Вероятно, поляки?» — сказал я хозяйке. «Да, — отвечала она, — их нынче отвозят назад». Я вышел взглянуть на них.
В одном из арестантов Пушкин едва узнал своего лицейского друга Вильгельма Кюхельбекера, вернее, Кюхельбекер первым узнал Пушкина.
Мы кинулись друг другу в объятия [, — продолжает Пушкин. —] Жандармы нас растащили. <...> Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали[332].
Для чего Пушкин упоминает, что, перед тем как неожиданно для себя встретиться с Кюхельбекером, осужденным по делу о декабристах, он раскрыл роман Шиллера о тайных обществах? Не все ли равно, какую книгу он нашел в комнате для проезжающих, если главным в этом эпизоде было не заглавие книжки, а встреча с другом? Очевидно, роман назван здесь намеренно. Упоминание «Духовидца» должно было пробудить в возможном будущем читателе записки определенные ассоциации. Не рассчитывал ли поэт в этом случае на то, что подтекст его рассказа вызовет у читателей такую же гамму сочувствия и сожаления, какую вызывал герой шиллеровского романа — несчастный принц, запутавшийся в интригах и погубленный ими? Не сквозит ли в этой записи сложное отношение Пушкина к неудавшемуся заговору 14 декабря? Ведь среди заговорщиков были его друзья и знакомые, которым он сочувствовал лично, по-человечески. Разделяя многие их свободолюбивые идеи и настроения, он в то же время действий их не одобрял, хорошо помня кровавые истории дворцовых переворотов, пугачевщины и Французской революции. Нам, по крайней мере, предоставлена возможность убедиться, что в России знали о романе Шиллера и читали его.
Первый русский перевод «Духовидца» появился лишь к столетию со дня рождения Шиллера, в эпоху реформ Александра II, в 1860 году. Перевод был специально сделан поэтом-демократом и известным переводчиком М.Л. Михайловым для восьмого тома первого собрания сочинений Шиллера на русском языке, предпринятого Н.В. Гербелем. В составе этого издания роман переиздавался много раз (в седьмой раз — в 1893 году). Выдержал он до революции еще два перевода — Марии Корш (1887) и Н.Н. Голованова (1904), издавался и в советское время — в третьем томе семитомника сочинений поэта под редакцией Н. Вильмонта и Р. Самарина (1956, перевод Р. Райт-Ковалевой). Литературные отзвуки шиллеровского сюжета у нас еще не изучены. Возможно, они обнаружатся в обширной русской беллетристике, как старой, так и современной, весьма склонной к тематике интриг и тайн, в русском философском романе. В виде предположения укажем на «Мастера и Маргариту» М.А. Булгакова — произведение, в котором несомненно был принят во внимание опыт немецкой классики («Фауст» Гёте) и немецкого романтизма. Не ведет ли тема параллельного, подспудного мистического мира, управляющего действиями персонажей, к «Духовидцу» Шиллера?
В Англии, где еще с 1760-х годов формировался национальный жанр готического романа (романы Горация Уолпола, Клары Рив, Анны Радклиф), «Духовидец» был воспринят с восторгом. Темой своей драмы «Разбойники» и тайнами «Духовидца» Шиллер расширил диапазон готического жанра и может значиться в числе его классиков и зачинателей. Не обладая глубиной характера шиллеровских героев, благородные разбойники и таинственные злодеи стали переходить из романа в роман многочисленных его подражателей и поклонников. Иммануил Кант размышлял в 1790 году о «грезах духовидца». Во Франции фабулу романа подхватила плодовитая беллетристка мадам Жанлис, а в 1922 году к этому сюжету обратился немецкий неоромантик Ганс Гейнц Эверс. В литературной свите «Духовидца» встречаются талантливые произведения, достойные прочтения и сегодня. К ним относится «Гений» К. Гроссе.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Тексты, собранные в этой книге, еще не детективы или криминальные романы в современном понимании. В них сплелись в клубок сюжетные линии и фигуры, пришедшие из пасторали, из ранней приключенческой литературы (романы о путешествиях, авантюрные романы), из народных «рыночных» листков, которыми торговали на ярмарках, из газетных сообщений, из слухов об убийствах и загадочных происшествиях, рыцарского романа, английского готического, или «черного», романа.
В центре авантюрного романа или рассказа обычно оказывается несчастный юноша или девица — сирота, которую жестокая судьба гонит по свету и сталкивает с разными людьми: разбойниками и купцами, отшельниками и солдатами. Герой и сам силою обстоятельств может стать разбойником поневоле и даже благородным разбойником вроде английского Робина Гуда. Но может сделаться и прожженным мошенником (за этим литературным типом закрепилось испанское слово «пикаро» — плут). Один из родоначальников подобных неунывающих ловкачей — герой немецких и фламандских народных анекдотов-шванков Уленшпигель, или по-немецки — Ойленшпигель. Начало плутовскому роману (пикареске) в немецкой литературе положил Иоганн Якоб Кристоффель Гриммельсгаузен, автор замечательных «Похождений немецкого Симплициссимуса» (1669). Деревенский парень с латинским именем Симплиций Симплициссимус (Простак, самый что ни на есть Простак) попадает в горнило Тридцатилетней войны, охватившей в XVII веке всю Среднюю Европу. Страшная действительность, показанная в романе во всей своей неприглядности, выковывает из сельского увальня ловкого, циничного, но не чуждого философских размышлений бродягу, наемника, плута и мастера на все руки.
Симплициссимус стал одним из прямых предков немецкого, а возможно, и общеевропейского романного героя, гонимого роком, но вырабатывающего стойкий характер. К плутовскому роману эпохи барокко восходит европейский роман о становлении и воспитании личности XVIII—XIX веков и его более поздние модификации (у немцев это — цикл о Вильгельме Мейстере И.-В. Гёте, «Зеленый Генрих» Г. Келлера, «Игра в бисер» Г. Гессе; у англичан — «История Тома Джонса, найденыша» Г. Филдинга, романы Т.-Д. Смоллетта и Ч. Диккенса; у французов — «Эмиль, или О воспитании» Ж.-Ж. Руссо, романный цикл «Человеческая комедия» О. Бальзака, «Жан-Кристоф» Р. Роллана и т. п.). Чаще всего герои такого романа даже и не бродяги, подчас и не сироты, но судьба гнет и гонит их с той же жестокостью и с тем же произволом, что и их литературных предков, невзгоды и памятные встречи по-прежнему выковывают их характер. Сравнительно близкий к нам во времени пример русского романа воспитания — и, что важно, нищего сироты — трилогия А.М. Горького «Детство», «Юность» и «Мои университеты», где хорошо ощущается след старинного плутовского романа.
Но история ловкого бродяги дала и другую живучую литературную ветвь. Это романы, в которых на первом плане само действие, смена происшествий, опасностей, грозящих героям, нагнетание страхов и тайн, как правило, впрочем, благополучно разрешающихся. Читателю предлагается с неослабевающим интересом вместе с автором распутывать интриги, разгадывать загадки. А именно такие качества отличают детективную и криминальную литературу[324]. Как правило, они не дают ей подняться в верхние слои словесного искусства, поскольку детектив занимается человеком в сравнительно узком психологическом поле: патология преступления и логика решения его загадки. Однако под пером крупного писателя и такой в общем-то развлекательный жанр становится повествованием о внутреннем человеке, начинает питать и великую прозу, и великую драматургию. В «Дубровском» А.С. Пушкина можно разглядеть повесть о благородном разбойнике, в «Маскараде» М.Ю. Лермонтова — криминальную драму об убийстве, в «Грозе» А.Н. Островского или в «Анне Карениной» Л.Н. Толстого — историю женщин-самоубийц, не говоря уже о «Преступлении и наказании» Ф.М. Достоевского. Список произведений мировой литературы и искусства, в которых речь идет о преступлениях, очень длинен. И если мы понимаем, что перед нами не загадка, а разгадка страшного случая или преступления, причем такая разгадка, которая нас волнует и расширяет наше понимание окружающего мира, то мы попадаем из области детективного жанра в подлинно прекрасную область человековедения и самопонимания — в главную область искусства.
I
Этой области принадлежит произведение, которым открывается наша книга, — «Духовидец», роман или большая повесть, к сожалению, прервавшаяся на второй части. Великий немецкий поэт, драматург и мыслитель Фридрих Шиллер (1759—1805) взялся за роман, когда надо было расширить читательскую аудиторию основанного им журнала «Талия» и поддержать интерес публики к изданию. Для этого требовался таинственный и захватывающий сюжет, то и дело прерывающийся «на самом интересном месте» и заставляющий напряженно ждать продолжения. Шиллер блестяще справился с задачей, найдя увлекательный литературный «ход». В его романе действуют таинственные заговорщики, изобретающие все новые и новые приемы, для того чтобы подчинить своему влиянию молодого, впечатлительного принца одного из немецких княжеств.
«Духовидец» создавался Шиллером в одно время с трагедией «Дон Карлос». В этом произведении, если читатель помнит, разворачивается борьба наследника испанского престола и его свободолюбивого друга, маркиза Позы, с отцом Карлоса, королем Филиппом II. Борьба эта, усложненная любовной интригой и отношениями между отцом и сыном, идет, по сути дела, за власть, от которой ожидают установления политических и гражданских свобод, общественной справедливости — что было мечтой многих поколений мыслителей и поэтов, которая в эпоху Просвещения, казалось бы, должна была вот-вот воплотиться в жизнь. Идеи «Духовидца» не воспаряли, конечно, в такие выси, однако тонко чувствующий молодой принц был настроен явно в пользу человеколюбия и «в идеале» мог бы стать весьма просвещенным монархом; другое дело, что сама таинственная и мрачная обстановка, в которой происходит действие, заведомо обещает нам трагический исход. Роман Шиллера печатался в тех же номерах «Талии», что и фрагменты из трагедии, и в нем отразилась та же волновавшая Шиллера проблема благодетельной, доброй власти, о которой немцы, да и вообще все просвещенные европейцы XVIII века, надеявшиеся на великую роль Разума, могли только мечтать.
Многочисленные монархи мелких и крупных немецких государств не были в массе своей ни добрыми, ни удачливыми. Если даже кому-то из них доставалась военная слава и удавалось покровительствовать наукам и искусствам, как, например, прусскому королю Фридриху Великому, или достигнуть успехов в устройстве педагогических учреждений, как это было с принцем Карлом Евгением Вюртембергским, властителем родины Шиллера и создателем знаменитой Карловой школы, то добрыми и человечными их никак нельзя было назвать.
В «Дон Карлосе» Шиллер создал образ инфанта, наследника испанских королей, который полон самых гуманных намерений, веротерпимости, желания духовной и политической свободы для себя и своих подданных, однако терпит фиаско в неравной борьбе со своим суровым отцом, королем Филиппом, и с мощью Католической Церкви в лице Великого инквизитора. И в «Духовидце» мы видим молодого образованного принца, путешествующего по Италии и остановившегося в Венеции, которая слыла тогда среди европейской аристократии модным местом. Принц вполне симпатичен, гуманен, но духовно нестоек — точно так же, как персонаж шиллеровской трагедии. Герой «Духовидца» позволяет вовлечь себя в интриги некоего тайного общества, которое обещает ему помочь завладеть отеческим троном (принц по старшинству не имеет права престолонаследия), чтобы затем подчинить его монархию своим политическим интересам.
Под этим тайным обществом угадывался знаменитый католический орден Иисуса. Деятельный и превосходно организованный орден иезуитов, «светских монахов», играл в XVII—XVIII веках немалую роль в европейской политике. Иезуиты вмешивались в дела Франции, Испании, Италии, германских королевств и княжеств. Их влиянию воспротивился наконец даже Папа Римский и в 1773 году упразднил ставший слишком самостоятельным орден. Но иезуиты продолжали действовать, находя покровительство то в Пруссии Фридриха II, то даже у российской императрицы Екатерины Великой. Сильной стороной иезуитов, привлекавшей к ним монархов-просветителей, была стройная, продуманная педагогическая система, которая давала хорошее образование. Впоследствии орден был восстановлен, затем вновь изгонялся из ряда стран. В России его запретил Александр I в 1820 году.
В Германии работа ордена вела к тому, что колебалась вера некоторых монархов-лютеран. Были случаи обращения их в католичество, что порождало множество слухов. Рассказывали об особенном влиянии иезуитов на немецких принцев, когда те путешествовали по Италии. Например, это относилось к будущему саксонскому курфюрсту и польскому королю Августу Сильному. Намного раньше, в середине XVII века, принял католичество принц Брауншвейг-Люнебургский, и произошло это именно в Венеции. В середине 1780-х годов, когда Шиллер стал искать тему для своего романа, в немецкой печати много писали о намерении иезуитов тайно подчинить себе едва ли не все германские государства и вернуть их под власть папства. Журнал «Берлинский ежемесячник» вел даже список случаев невероятного усердия, с каким стараются внушить многим протестантским властителям симпатии к католицизму.
Другая тема, привлекавшая тогда всеобщее внимание, — это вошедшая в моду мистика, таинственные явления магнетизма и электрических воздействий, вызывание духов. Общественный и политический кризис, охвативший Французское королевство — самую влиятельную страну континента — и эхом прокатившийся по всей Европе, поколебал надежды эпохи Просвещения на спасительную силу Разума. Как бывает всегда в кризисные времена, ожили мистические настроения, вера в помощь иных, потусторонних, темных сил. Подобное случалось и в нашей отечественной истории — на рубеже XIX и XX веков и в конце советской эпохи. По афоризму художника Франсиско Гойи, «сон разума рождает чудовищ». Этим не преминули воспользоваться ловкие шарлатаны — маги, чародеи и заклинатели, энергично пустившиеся пожинать плоды «власти тьмы».
В то время, о котором идет речь, самым известным заклинателем духов слыл талантливый итальянский авантюрист Алессандро Калиостро (подлинное его имя — Джузеппе Бальзамо; 1743—1795). Тем не менее в середине 1780-х годов он угодил в Бастилию после расследования шумного процесса о краже ожерелья королевы Марии-Антуанетты, но скандал, как бывает, принес ему еще больше славы. Этот ловкий мистификатор подозревался в связях с иезуитами и не раз посещал Венецию, в которой происходит действие романа «Духовидец». Одни восхищались им, принимая его чуть ли не за бессмертного сверхчеловека, другие обличали его как обманщика. Так, курляндская писательница Элиза фон дер Рекке, вначале подпавшая под обаяние Калиостро, выступила с памфлетом «Известие о пребывании пресловутого Калиостро в Митаве в год 1787 и о его тамошних магических проделках». Памфлет этот был известен Шиллеру, равно как и все похождения одаренного мошенника.
Среди литературных откликов на похождения Калиостро — комедия Гёте «Великий Кофта» (1792). Проделки мнимого мага, графа Ростро, связываются там не только с интригами иезуитов, но и с масонством (сцена вызывания духов происходит в масонской ложе). Даже лютеранскому пастору герой обещает достижение «тайного знания».
Сложная символика, театральность масонских обрядов, стремление масонов общаться в рамках своих собственных наднациональных связей между ложами одной и той же «системы» и без контроля со стороны властей сыграли с ними злую шутку. Их стали преследовать и подозревать в безбожии, в политическом интриганстве — зачастую понапрасну, но иногда и не без оснований. Напомним о жестоком гонении на российских масонов со стороны престарелой Екатерины II во второй половине 1780-х и первой половине 1790-х годов, когда «мартинисты» (так именовались масоны, которым приписывалось следование религиозному вольнодумству французского философа Л.-К. де Сан-Мартена) были обвинены в проповедовании идей Французской революции. При этом прекратилась приносившая большую пользу русской культуре просветительская деятельность издателя, одного из основоположников отечественной журналистики, Н.И. Новикова, который был также и крупным масонским деятелем.
Действительно, некоторые тайные сообщества несли опасность распространения революционных идей. Как известно, из парижского клуба в церкви Св. Якова в годы Французской революции возникло радикальное течение якобинства. Не забудем, что гуманистические идеи масонства способствовали в XVIII веке созданию идеологии нового государства — Соединенных Штатов Америки.
В то же время в сложной системе масонских лож усиливается склонность к мистицизму. Так называемая шведская система «строгого наблюдения», построенная на легенде о том, будто масоны являются преемниками ордена рыцарей Храма Соломона (тамплиеров, или храмовников), немало способствовала усилению этих настроений и отходу от рационализма в темные области иррационального.
В немецких землях масонство получило широкое распространение, зачастую находясь под покровительством того или иного монарха, и к 1780-м годам в Германии насчитывалось до четырехсот пятидесяти лож, в которых состояло не менее двадцати семи тысяч членов. В это время масонство в моде. Ложи и подобные им тайные общества, соединяющие в себе мистицизм и политическое вольнодумство (розенкрейцеры, иллюминаты), растут как грибы.
Тем охотнее духовидцы и прочие «пророки» имитируют в своих целях масонские ритуалы и пользуются псевдомасонской символикой. Так, известный в свое время шарлатан и заклинатель трактирщик Шрепфер, связанный с масонами, приобрел столь сильное влияние при саксонском дворе, что во дворце курфюрстов, в Дрездене, ему отвели особый зал для вызывания духов. Русским читателям и театралам известно имя еще одного мага XVIII века — так называемого графа Сен-Жермена, упоминаемого в повести Пушкина «Пиковая дама» и в одноименной опере П.И. Чайковского. Этот французский авантюрист темного происхождения (ум. ок. 1784), выдававший себя, по словам одного из персонажей пушкинской повести, «за вечного жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня»[325], явился предшественником и своего рода учителем Калиостро. В романе Шиллера упоминается еще один духовидец — некто граф Габалис, лицо, вероятно, никогда не существовавшее. Кстати напомним, что, откликаясь на веяния своей эпохи, Гёте в 1770-х годах обратился к истории доктора Фауста — полулегендарного средневекового алхимика и чернокнижника, заклинателя духов.
Традиции мистического общения с духами уходят в позднюю античность. Перед тем как начать роман, Шиллер читал сочинения древнегреческого писателя и философа Лукиана Самосатского (II в. н. э.). В них высмеивалась мода на магию, охватившая людей на пороге новой эры. Лукиана перевел и издал один из веймарских литературных корифеев К.-М. Виланд. В некоторых романах Виланд обращался к античности и ее философским отражениям (выстраивая сатирические параллели к современности). В одном из его романов повествовалось о Перегрине Протее, маге и фокуснике античности. Упоминался у Виланда также философ из Малой Азии Аполлоний Тианский (I в. н. э.), которого считали чудотворцем. Шиллер близко общался с Виландом, в журнале которого «Немецкий Меркурий» обсуждались темы мистического шарлатанства и происков тайных обществ. Это были модные литературные темы, сохранявшие отчетливый политический привкус. Отметим, что случайно или нет, но отдельное издание романа Шиллера увидело свет именно в год начала Великой французской революции.
В романе интриги тайного общества увенчались успехом. В конце второй книги граф фон О***, выступающий у Шиллера в роли повествователя, узнает, что принц уже посетил католическую мессу. Перед этим принц подвергся искушениям в неком обществе вольных нравов, напоминающем в то же время масонскую ложу, и не выдержал испытания; нравственность его была подорвана. Колебания героя между здравым смыслом и соблазном «тайного знания» вкупе с «естественной магией» привели к победе мистической мечтательности.
В дальнейшем предполагалось, что, лишенный собственной воли, принц совершает преступление, дабы добиться трона. Поскольку роман не был завершен, мы не знаем, как бы соединились сюжетные ходы и сложились судьбы героев. Неясна функция Бьонделло, секретаря принца. Неясно, был ли «сицилианец» тесно связан с «армянином» или тот воспользовался его фокусничеством. Неясна сама личность этого таинственного «армянина», а также роль прекрасной «гречанки», то ли союзницы, то ли жертвы тайных сил, которые ее и погубили, о чем мы узнаём из десятого и одиннадцатого писем барона фон Ф*** к повествователю.
Замысел «Духовидца» возник в 1786 году и развивался, как уже говорилось, параллельно работе над «Дон Карлосом». В это же время создаются «Философские письма» — результат переписки Шиллера с его ближайшим другом Готфридом Кёрнером. И в этих письмах мы находим обсуждение духовного кризиса, переживаемого человеком на исходе эпохи Просвещения, — утраты оптимистического мировосприятия, крушения прежних идеалов, потери почвы под ногами, что по-своему отразилось и в проблематике «Дон Карлоса», и в судьбе принца из романа «Духовидец». В конце 1780-х годов Шиллер обращается к исторической науке и к ее преподаванию (в 1789 году благодаря Гёте он получает кафедру в Йенском университете). Одна из излюбленных идей Шиллера — нравственный смысл истории, взаимоотношения властителя и народа, нравственное право монарха на власть. Это помогает увидеть еще один важный аспект замысла «Духовидца», а именно проблему человека, который недостоин власти. Принц у Шиллера возмущается родственником, преградившим ему путь на престол: «Разве вы поклонились бы ему на улице, если б судьба не сделала его вашим господином? Клянусь Богом, великое дело носить корону!» (с. 80 наст. изд.). Однако эти слова можно отнести и к нему самому. Противоположный образ — образ правителя, достойного быть царем независимо от происхождения, будет создан поэтом позже, в также оставшейся неоконченной трагедии из истории русской Смуты «Димитрий» (1805). В появившейся через двадцать лет трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» присутствует тот же самый вопрос, который ставят перед нами Шиллер и принц из «Духовидца»: что должно лежать в основании власти — сакральность титула, трона или человечность и сила духа?
Работа над романом шла нелегко, хотя появление отрывков из него в журнале «Талия» (1787, книжка 4; 1788, книжки 5 и 6; 1789, книжка 7) было встречено с большим интересом. А Шиллер то приступал к роману, делясь мыслями о нем с Г. Кёрнером и культурологом И.-Г. Гердером, с которым обсуждал философскую сторону замысла, то бросал перо, раздраженно сообщая другу: «Проклятому “Духовидцу” я до сих пор не могу придать интереса; какой демон внушил мне мысль о нем!» (письмо к Г. Кёрнеру от 6 марта 1788 года)[326]. И в другом письме (от 17 марта): «“Духовидец”, над продолжением которого я сейчас работаю, подвигается плохо; плохо, и я ничего не могу поделать: мало бывает занятий <...>, при которых так сознавал бы преступную трату своего времени, как при этой пачкотне. Но за нее заплатят <...>»[327].
Поэта тревожит отсутствие продуманной до конца фабулы, необходимость отдавать в печать куски незавершенной рукописи и, так сказать, на ходу плести сюжет далее. Спешка и мысли о гонораре (совсем небогатый поэт постоянно нуждался в деньгах) мешают творчеству. Шиллер рассказывает Кёрнеру. «<...> над продолжением “Духовидца” мне пришлось больше поломать голову, чем над началом; нелегко было внести план в произведение, его лишенное, и тем снова связать множество разорванных нитей» (письмо от 15 мая 1788 года)[328].
Шиллер высчитывает, сколько еще книжек «Талии» можно будет снабдить «Духовидцем» и насколько велико должно быть отдельное издание романа, включая развязку. «Это издание, — пишет он Кёрнеру 1 октября 1788 года, которое составит едва ли меньше двадцати пяти листов (для такого количества у меня материала вполне хватит, а у публики, надеюсь, вполне хватит любопытства), пойдет на покрытие долга <...>»[329]
Но философский разговор, завязавшийся между принцем и бароном и описанный в четвертом письме барона к повествователю (часть вторая романа), оживил внимание Шиллера к своему нелюбимому детищу. В рассуждениях принца о его праве на личное счастье даже за счет отказа от «чистейшего источника» возвышенных гуманных идеалов и от «чрезмерно пытливого ума» (с. 58 наст. изд.) отразились — в искаженном виде, потому что таков этот характер, — мысли автора о противодействии судьбе, о высокой миссии человека в мире и обществе. Стихотворение «Резиньяция», шедевр философской лирики Шиллера, также касалось существеннейшего вопроса о том, принимать или не принимать мир таким, как он есть, во всей его противоречивости и трагизме, — это стихотворение было помещено во второй книжке «Талии» за 1787 год; в третьей и четвертой появились отрывки из «Дон Карлоса», и там же, в четвертой книжке, стал печататься «Духовидец».
В эпистолярном обсуждении с Кёрнером содержания романа Шиллер разворачивает небольшой трактат о своем «непокорном» детище.
Если бы «Духовидец» сам по себе до сих пор интересовал меня как целое [, — пишет он 9 марта 1789 года, —] или, вернее, если бы мне не пришлось отправлять его по частям раньше, чем успел созреть во мне этот интерес к целому, то наш разговор, конечно, был бы дольше подчинен этому целому. Но так как этого не случилось, то что же я мог еще сделать, как не сосредоточить силы своего сердца и на подробностях, и чего еще при таких обстоятельствах может требовать от меня читатель, кроме того, чтобы я занял его интересной темой, изложенной не без мыслей? Но где ты, по-моему, стал на неверную точку зрения, это в своем мнении, будто образ действий принца должен объясняться его философией. Он должен вытекать не из его философии, а из его неуверенного положения между этой философией и культивированными им прежде чувствами, из недостаточности этого рассудочного знания и из происходящей отсюда беспомощности его существа <...>. Его философия, как ты сам нашел, не имеет цельности, ей не хватает последовательности, и делает его несчастным, и от этого несчастья он пытается бежать, приблизившись к обыкновенным людям.
Шиллер видит у своего героя недостаток моральной силы: «Положение, например, что нравственное поведение определяется только большей или меньшей энергией, кажется мне, освещено с разных сторон и доказано довольно основательно». Впрочем, он признается, что авантюрный жанр для него нов: «<...> я сам, никогда не читающий и не читавший ничего в этом роде, должен был извлекать все из самого себя», — и прибавляет: «Вообще же, я на этой работе учился, а это значит больше, чем получать по десять талеров за лист»[330].
Роман, напомним, остался неоконченным. Впечатление, что фабула оборвана намеренно, что так было задумано автором, обманчиво — оно навеяно общей атмосферой таинственности, ожиданием приема обрыва действия в неожиданном месте, свойственного готическому роману. Интересы Шиллера, историка и мыслителя, заставили его отойти на время от литературных занятий, а когда во второй половине 1790-х годов поэт вернулся к ним, незавершенный «Духовидец» оказался пройденным этапом. Детективная интрига уже не могла в достаточной степени выразить ту грандиозность противостояния между личностью и судьбой, для которого Шиллер нашел исторические сюжеты в своей поздней драматургии (трилогия о честолюбивом полководце Валленштейне, «Орлеанская дева», «Мария Стюарт», «Вильгельм Телль», «Димитрий»). Отвечая в 1800 году на просьбу довести «Духовидца» до конца, поэт признавался: «<...> мне легче было бы написать совсем новый роман, нежели закончить этот старый»[331].
Тем не менее «Духовидец» стал очень популярным. Роман неоднократно переиздавался, даже перепечатывался без ведома автора еще в 1790-х годах. Четыре раза выходил его английский перевод 1795 года, столько же раз — французский. Разумеется, не было недостатка в попытках дописать сюжет, которые предпринимались начиная с 1796 года (Э.-Ф. Фоллениус, К. Реклин, К. Чинк и др., всего — свыше десяти продолжений).
В России, исключительно высоко чтившей Шиллера, этому его произведению как раз не очень повезло. Роман воспринимался чаще всего как «низкая», развлекательная литература, недостойная имени Шиллера, как некое отступление от высокой миссии поэта. Но возникли и цензурные препятствия. Повествование о тайном обществе, даже если отвлечься от намеков на запретную деятельность иезуитов, оставалось в России XIX века тревожной и болезненной темой, связанной с «подрывными», революционными идеями. И вообще, повторяем, абсолютизм не может не относиться с подозрением ко всему «тайному», стремящемуся ускользнуть от его недреманного ока. Едва ли случайным было упоминание о «Духовидце» в мемуарной записи Пушкина о его встрече 15 октября 1827 года по пути из Михайловского в Петербург с арестованным В. Кюхельбекером:
На следующей станции нашел я Шиллерова «Духовидца», но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. «Вероятно, поляки?» — сказал я хозяйке. «Да, — отвечала она, — их нынче отвозят назад». Я вышел взглянуть на них.
В одном из арестантов Пушкин едва узнал своего лицейского друга Вильгельма Кюхельбекера, вернее, Кюхельбекер первым узнал Пушкина.
Мы кинулись друг другу в объятия [, — продолжает Пушкин. —] Жандармы нас растащили. <...> Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали[332].
Для чего Пушкин упоминает, что, перед тем как неожиданно для себя встретиться с Кюхельбекером, осужденным по делу о декабристах, он раскрыл роман Шиллера о тайных обществах? Не все ли равно, какую книгу он нашел в комнате для проезжающих, если главным в этом эпизоде было не заглавие книжки, а встреча с другом? Очевидно, роман назван здесь намеренно. Упоминание «Духовидца» должно было пробудить в возможном будущем читателе записки определенные ассоциации. Не рассчитывал ли поэт в этом случае на то, что подтекст его рассказа вызовет у читателей такую же гамму сочувствия и сожаления, какую вызывал герой шиллеровского романа — несчастный принц, запутавшийся в интригах и погубленный ими? Не сквозит ли в этой записи сложное отношение Пушкина к неудавшемуся заговору 14 декабря? Ведь среди заговорщиков были его друзья и знакомые, которым он сочувствовал лично, по-человечески. Разделяя многие их свободолюбивые идеи и настроения, он в то же время действий их не одобрял, хорошо помня кровавые истории дворцовых переворотов, пугачевщины и Французской революции. Нам, по крайней мере, предоставлена возможность убедиться, что в России знали о романе Шиллера и читали его.
Первый русский перевод «Духовидца» появился лишь к столетию со дня рождения Шиллера, в эпоху реформ Александра II, в 1860 году. Перевод был специально сделан поэтом-демократом и известным переводчиком М.Л. Михайловым для восьмого тома первого собрания сочинений Шиллера на русском языке, предпринятого Н.В. Гербелем. В составе этого издания роман переиздавался много раз (в седьмой раз — в 1893 году). Выдержал он до революции еще два перевода — Марии Корш (1887) и Н.Н. Голованова (1904), издавался и в советское время — в третьем томе семитомника сочинений поэта под редакцией Н. Вильмонта и Р. Самарина (1956, перевод Р. Райт-Ковалевой). Литературные отзвуки шиллеровского сюжета у нас еще не изучены. Возможно, они обнаружатся в обширной русской беллетристике, как старой, так и современной, весьма склонной к тематике интриг и тайн, в русском философском романе. В виде предположения укажем на «Мастера и Маргариту» М.А. Булгакова — произведение, в котором несомненно был принят во внимание опыт немецкой классики («Фауст» Гёте) и немецкого романтизма. Не ведет ли тема параллельного, подспудного мистического мира, управляющего действиями персонажей, к «Духовидцу» Шиллера?
В Англии, где еще с 1760-х годов формировался национальный жанр готического романа (романы Горация Уолпола, Клары Рив, Анны Радклиф), «Духовидец» был воспринят с восторгом. Темой своей драмы «Разбойники» и тайнами «Духовидца» Шиллер расширил диапазон готического жанра и может значиться в числе его классиков и зачинателей. Не обладая глубиной характера шиллеровских героев, благородные разбойники и таинственные злодеи стали переходить из романа в роман многочисленных его подражателей и поклонников. Иммануил Кант размышлял в 1790 году о «грезах духовидца». Во Франции фабулу романа подхватила плодовитая беллетристка мадам Жанлис, а в 1922 году к этому сюжету обратился немецкий неоромантик Ганс Гейнц Эверс. В литературной свите «Духовидца» встречаются талантливые произведения, достойные прочтения и сегодня. К ним относится «Гений» К. Гроссе.
ПРОДОЛЖЕНИЕ