Рассказ, по мотивам которого был снят фильм "Как украсть миллион" (ч. 1)
(Очень сильно "по мотивам", но рассказ все равно милый).
Джордж Брэдшоу (1964)
ВЕНЕРА ИЗ ПЕНЫ МОРСКОЙ
(рассказ из сборника ПРАКТИКА ОБМАНА)
Перевод С. Багдасаровой
Под деревом в саду, откуда открывался вид на Средиземное море, Джон Маршалл на машинке выстукивал письмо отцу:
«Нет, сэр, вам незачем чувствовать себя невеждой, — писал он, — месяц назад я и сам не слыхал о музее Херендин. Но вот я здесь, обосновался, и, смею сказать, с известным изяществом.
Он расположен на побережье Ниццы, примерно на полпути к Антибу, на маленьком полуострове под именем Кап-д'Ивресс. Владение частное, мыс без гостиниц и общественных пляжей, а музей стоит на его морской оконечности.
Здание возведено лет пятьдесят назад некоей мисс Эстер Херендин как жилой дом. Состояние ее — из западной Пенсильвании, насколько я понимаю, угольная компания Херендинов находилась в орбите империи Карнеги — и она не жалела денег на все, что не было прибито гвоздями.
Была она богатой и своенравной старой леди, с мегаломанией, свойственной ее времени, однако с наследством поступила странно. Вместо того чтобы отправить капиталы обратно в Скуирл-Хилл или куда-либо еще, она отписала все Франции. Но с условием: директором музея должен быть выпускник Принстона. (Ей не хотелось отдавать учреждение всецело в руки иноземцев, а брат ее учился в Принстоне, да и, в конце концов, именно там ведут каталог «Индекс христианского искусства»).
Французская республика, сколь ни была она озадачена этим условием, приняла дар с подобающим достоинством, ибо, полагаю, втайне отдавала себе отчет, что превратить директора в фигуру чисто номинальную труда не составит. Не составило.
Я, сэр, и есть эта фигура.
Несколько недель назад, когда мы еще вели раскопки в Сицилии, было решено, что я напишу каталог и историю экспедиции — разумеется, предварительный очерк — и, поскольку музей Херендин оказался вакантен, мне его и предоставили. Место, как я вижу, для работы превосходное.
Будет. Пока же против меня сговорились погода, море и соседи – чтобы устроить мне каникулы.
В основном соседи. Здесь, на Кап-д'Ивресс, неподалеку от музея, стоит вилла семейства Бонне. В ней живут Жанна (ей двадцать четыре, вы понимаете, что это значит), ее отец, ее тетушка, графиня довольно невзрачная, и Эдуар, кузен, сын графини. Отца я еще не видел — он в Париже, а графиня, кажется, не слишком меня жалует, зато Эдуар и Жанна — мои друзья.
Семейное дело — «Галерея Бонне», второразрядный, но старый и почтенный парижский магазин искусств, так что темы для беседы у нас находятся. Это одна из тех семей, что по уши увязли в «Традициях Дома», и я частенько чувствую себя этаким «Наивным Американцем». Дедушка, хоть и покойный, — непременный персонаж их разговоров. Полагаю, семейственность французов всегда будет нас очаровывать.
Но это все лирика. Главное же занятие Эдуара, Жанны и меня — акваланг. Вы знаете, что это такое, по крайней мере видели на картинках. Здесь, представьте, акваланг заменил собой гольф, теннис и велосипед.
И немудрено. Помните, как я любил лыжи? Акваланг лучше.
Жанна обучила меня всему, что было нужно, а это, по сути, немного. Главное же, что она сделала, — открыла мне подводный мир. Это совершенно новая вселенная, это… ну, как если бы вы вдруг очутились в Кливленде, скажем, где никогда не бывали. Новые улицы, новые лица, новые ощущения — но на Кливленд ничуть не похоже.
Она знает подводное царство залива Ивресс как свои пять пальцев; она показала мне вещи, которые я мог бы описать разве что стихами, а я в лирике не силен. Но как археолог могу засвидетельствовать: я поднял со дна Средиземного моря осколок греческой вазы, пролежавший там две тысячи лет.
Жанна, даже с трубкой во рту и маской на лице, — девушка очень красивая. Однако…»
На этом письмо обрывалось.
***
Графиня встретила своего брата Шарля Бонне на вокзале в Каннах и везла его шестнадцать миль до виллы на Кап-д'Ивресс. В прежние времена дорога отнимала двадцать пять минут, но теперь, в душных, невыносимых пробках 1952 года, — почти пятьдесят. Времени поговорить было с избытком. Шарль Бонне сказал:
— Ты хотела поговорить о чем-то важном?
— Да, — ответила графиня. — Дело, конечно, в Жанне. Она совершает ошибку.
Они выехали на прибрежное шоссе. Шарль Бонне обернулся и взглянул на море, на изящные летние яхты, белеющие на синей воде.
— Опять? — сказал он.
— На этот раз… — начала графиня.
— Ты всегда так говоришь, — перебил Шарль Бонне.
— Но на этот раз ты согласишься.
Брат и сестра были похожи, но сдержанно, без слишком вульгарного подобия. Он был почти высок, коренаст, с короткими седыми волосами, ему шел пятьдесят пятый год. Графиня была на несколько лет старше, одета небрежно, ничем не примечательная; она умела, как и брат, добиваться приятной анонимности. Платье на ней было серым, но без мрачности, а браслеты из сапфиров-кабошонов, позвякивавшие на запястье, имели для нее то преимущество, что казались простой бижутерией.
— В чем дело? — спросил Шарль Бонне.
— Она нарушила первое правило нашего отца.
Шарль Бонне на мгновение закрыл глаза. — Боюсь, я забыл, какое это было правило.
— Она подружилась с экспертом.
— О.
На шоссе образовался просвет, и графиня чуть прибавила газу.
— Кто он? — сказал Шарль Бонне.
— Новый директор музея Херендин.
— Я его видел?
— Не знаю, — сказала графиня. — Он высокий и молодой. С короткой стрижкой. Американец. Они все одинаковые.
— Ты уверена, что он действительно эксперт? — сказал Шарль Бонне. — Некоторые из тех, других…
— Уверена. Он копал в Сицилии. Принстонский университет открыл там целый город. Целый город. Лавки, улицы, форум, дома… Когда все это прекратится?
— Что прекратится?
— Эта американская мания перекапывать каждый квадратный фут Европы.
Машина снова сбавила ход до обычного ползучего темпа. Графиня продолжала:
— Я получила письмо от Элеоноры Буонкампанья. Помнишь ее милый дворец к северу от Неаполя? Так вот, за ним есь болото. Она сдала его в аренду людям из Чикаго.
— Болото?
— А оказалось, что это болото – не совсем болото. Оказалось — римский амфитеатр. Бедная Элеонора.
— Почему бедная?
— Да ты сам подумай. Никому не нужен у себя на заднем дворе внезапный амфитеатр. Ее дворец — ведь чистое барокко. А теперь прямо из окон столовой видны эти благородные руины. Дело в стиле. Ведь они просто не сочетаются.
Шарль Бонне достал сигарету из тонкого портсигара и неторопливо закурил.
— Причем тут Жанна? — спросил он.
— Я привожу примеры, — сказала графиня. — Эти американцы — действительно эксперты.
Шарль Бонне задумался:
— Мне кажется, на то, чтобы отличить болото от амфитеатра, не нужно быть особенно крупным экспертом, — сказал он.
— Запрещаю тебе относиться к этому легкомысленно, — отрезала графиня. — Жанна постоянно обретается с этим Джоном Маршаллом. Она научила его нырять с аквалангом, и они половину времени проводят на дне моря.
Шарль Бонне повернулся к сестре и нахмурился: — Может быть, это просто тяга молодости к молодости, — сказал он, — хотя дно моря кажется странным местом для…
— Это не тяга молодости к молодости, — перебила графиня. — Я бы справилась с этим сама. Это нечто гораздо более опасное.
— Дорогая моя, — сказал Шарль Бонне. — Думаю, ты достаточно подготовила почву…
— Это «Венера», — сказала графиня. — «Венера» нашего отца. Жанна распаковала ее и принесла в твою мастерскую.
Шарль Бонне выпрямился:
— Доссены?[1]
— Доссены.
— Но…
— Именно.
— Она сказала тебе, зачем?
— Нет.
— Она обязана, — сказал Шарль Бонне. — Мы должны узнать сейчас же.
_________
[1] Альчео Доссена (1878–1937) — итальянский скульптор, прославившийся как один из самых гениальных фальсификаторов в истории искусства. По заказам своих дилеров он создавал работы в духе старых мастеров, не подозревая, что они продают их как подлинники. В течение десяти лет, пока до разоблачения в 1928 году, его работы, созданные в стиле античности и Ренессанса, продавались в крупнейшие музеи мира за сотни тысяч долларов, в то время как сам мастер получал лишь гроши от своих торговцев. Он не копировал, а создавал оригинальные произведения, которые вводили в заблуждение даже ведущих экспертов — например, его «саркофаг Мино да Фьезоле» был куплен Бостонским музеем за $100,000, а «греческая кора» — Музеем Метрополитен.
***
До виллы они добрались через двадцать минут, но выяснить тайну не удалось. Эдуар сообщил, что Жанна отправилась в Грас с Джоном Маршаллом.
— Зайди туда, — сказала ему Жанна, показав на часовню, — и изучи трех Рубенсов. Ты просто обязан это увидеть. А я куплю розовую воду и встречу тебя здесь.
«Здесь» оказалось кофейней со столиками, расставленными по всей площади.
Джон Маршалл отправился делать, как ему повелели, Жанна купила розовую воду (которую спокойно могла бы купить в Антибе внизу), и ожидая его возвращения уже десять минут сидела в кафе, разложив покупки перед собой на столике.
«Прелестный образец ХХ века», — написал о ней прошлой зимой в Париже один журналист, и с этим трудно было поспорить. Посетители кафе завороженно глядели, как Жанна задрала подол платья, плеснула розовой водой на нижнюю юбку, достала зеркальце и безнадежно посмотрелась в него (все было тщетно). А затем, откинувшись на спинку стула, подозвала официанта и заказала вермут. Какой-то американец сказал жене: «Если бы ее можно было экспортировать, Франция решила бы свои проблемы», а жена ответила: «И сколько же она платит за свой гардероб?»
Жанна посмотрела через площадь и на мгновение нахмурилась. Правильно ли она себя вела? Вся цель экспедиции, как они задумали с кузеном Эдуаром, сводилась к тому, чтобы показать Джону Маршаллу, что вне морской стихии она рассудительна, обаятельна, не слишком умна, простодушна, открыта, чуть легкомысленна — словом, обыкновенная, честная девушка. Чтобы, когда придет час, внушать безграничное доверие. Ей подумалось, что так она выходит какой-то скучноватой. Если так, в том целиком вина Доссены. Она не могла избавиться от этой мысли. Джон Маршалл был всем, чего ей требовалось: галантный, обаятельный, может быть, даже слишком внимательный.
Дедушка бы не одобрил. «Если задумываешь операцию, — говаривал он, — все ее части должны быть идеальны». Особенно если речь идет о его «Венере». Дедушкиной «Венере». Его вечном раздражителе. Той операции, которая должна была стать его шедевром. Суждено ли теперь ей стать шедевром Жанны? Если великая традиция дома Бонне продолжится, то лишь ее усилиями. Ее отец и тетя не рискнут заниматься такой опасной вещью, как «Венера».
Жанна пригубила вермут и снова посмотрела через площадь. Джона Маршалла все не было. «Как долго можно пыриться всего на трех Рубенсов?» — подумала она.
Она никогда не забудет дедушкиного гнева на римских дилеров, торговавших работами Доссены. «Из-за жалких десяти тысяч лир, — бушевал он, — они упустили состояние. Десять тысяч лир — и ничего бы не случилось. Если бы я узнал вовремя…» Но он не узнал, и скандал грянул, облетев весь мир за неделю.
«Он был сущим ребенком, — говаривал дедушка, — таким наивным. Великий человек, великий скульптор».
Когда шум утих, критики с этим мнением согласились. Доссена был «великим скульптором эпохи Возрождения», «великим скульптором Греции» — в этом не было сомнений. Его единственный недостаток заключался в том, что он работал в двадцатые годы двадцатого века. И тайком.
Доссена был фальсификатором, а не поддельщиком, он не нажил на своих работах миллионов. Он копировал не линии древних авторов, а их душу. «Если не скандал, — считал дедушка, — не догадался бы никто».
Вероятно, до конца никто и не догадался до сих пор. Доссена за десять лет изваял так много, что, по правде, любая одна скульптура без несомненной родословной, проданная в то время, может оказаться его творением. Бесчисленные коллекционеры и музеи в Европе и Америке платили миллионы долларов за его работы. Одна статуэтка могла принести тысяч сто пятьдесят.
И все же денег у него не водилось. Возможно, он знал, как на нем наживаются, но не жаловался.
По крайней мере, пока не умерла его жена. Хоронить было не на что. Он пошел к своим торговцам и попросил помочь. Они отказали. Тогда Альчео Доссена вспылил в единственный раз за всю свою тихую, странную жизнь. Он подал в суд на дилеров и назвал их имена. Игра была окончена.
Некоторое время он был знаменит, а затем стал курьезом. Когда он умер, его забыли.
«Но не я, — думала Жанна, — не я».
— Ты прекрасно пахнешь, — вдруг сказал Джон Маршалл с соседнего стула.
Жанна очнулась и медленно повернула к нему голову. — Так и было задумано, — сказала она.
Джон Маршалл заказал вермут, и они стали болтать, глядя на прохожих.
В этот день все казалось не таким, как прежде. Жанна мгновенно вошла в роль «внучки своего деда». Она осыпала его обаянием словно дротиками — без промаха, без пощады. «Каждая часть операции должна быть безупречной».
Джон Маршалл таял. Будто эта городская площадь — нет, вся Франция — стала уютной гостиной Жанны, а он ее единственным гостем. Он чувствовал себя желанным, восхищенным, разнежившимся; впервые с тех пор, как он покинул друзей в Сицилии, он не чувствовал себя чужаком, беседующим с чужаками.
«Нельзя, чтобы этот Грасс превратил меня в камень», — пришло ему в голову. Затем он очнулся. И подумал: разве это возможно – встретить девушку, которая так хороша собой и при этом знает, что такое «Утрехтская Псалтырь», барочный фасад или художник Брак? Это был разговор с богиней о его призвании. Он расцветал.
Как он писал позже отцу: «Могу только сказать, что по дороге домой мы остановились и бродили по плантации розовых кустов размером в десять акров. И, глядя эту девушку среди цветов, я подумал «вот оно! Решайся». Но, как известно, поле роз полно терний, к тому же нас мог увидеть любой прохожий, и момент был упущен. Жанна, конечно, девушка из хорошей семьи, но я все время говорю себе, что такими же были Мелизанда, Элоиза, Франческа и Изольда. Вот Тристан мыслил верно, он не медлил. И на той скале в Корнуолле их тоже мог увидеть любой прохожий, да и там было до крайности неудобно. Оправдаться могу лишь тем, что рядом с замком Тинтагелем шоссе не было и свидетелей было значительно меньше, чем на главной дороге из Грасса в Канны. Ну, это все мечты...»
Оба сочли день удачным
Вечер же, по крайней мере для Жанны, удачным не стал.
— Ну, объяснись, дорогая, — сказал отец.
Они были в мастерской, потайной комнате, куда можно было войти только через скрытую панель в гардеробной Шарля Бонне, — комнате, всегда служившей для семейных советов. Там было чисто и опрятно: большие удобные верстаки, комфортные кресла, хорошее освещение. А теперь на полу у стены стоял ящик, в котором лежала «Венера».
Собрались все: Шарль Бонне, его сестра, Эдуар, Жанна и повар Луи Добрей. Луи был давним и важным членом семьи; много лет он состоял другом и сотрапезником дедушки Бонне. Луи был рисовальщик, верней был им когда-то: теперь он редко рисовал. Рисовал он в стиле Родена. В Америке 1920-х годов на рисунки Родена был большой спрос, все жаждали их иметь. А ведь число рисунков, которые Роден создал, было ограничено, количество же рисунков, которые мог сделать Луи — напротив.
Несколько лет они с дедушкой Бонне наслаждались этим успехом, но потом спрос упал — все вдруг захотели Утрилло, а как Луи ни старался, он не мог написать удовлетворительного Утрилло. Поэтому Луи обратился к своему второму призванию - кулинарии. Так он стал частью семьи Бонне, последней и почитаемой связью с прошлым, вторым дедушкой, с которым советовались обо всем. Он был жилист, носил жидкие усики, и всегда был одет в бледно-серый костюм, зимой и летом.
— Да, — сказал Луи, — мы ждем с замиранием сердца.
Жанна нахмурилась:
— Столько нужно объяснить. Ведь никто здесь, кроме Эдуара, ничего не смыслит в море?
— Как ты можешь так говорить? — возразила графиня. — Я превосходный моряк. Я хожу на лодках с пяти лет.
— Нет, нет, — сказала Жанна. — О подводном мире. О том, что на дне.
— Смиренно каемся, — сказал Шарль Бонне, — хотя, возможно, мне не стоило бы говорить за Луи...
Луи пожал плечами:
— Я не обращаю на воду внимания. Вообще о ней не задумываюсь, хотя морские пейзажи делать никогда не любил.
— А как же мой милый маленький Буден? — сказала графиня. — Ведь это морской пейзаж.
— Не отвлекайтесь, — сказала Жанна. — Морское дно на самом деле музей. Вероятно там сохранилось больше произведений искусства, чем на суше.
Шарль Бонне откинулся на спинку стула.
— Корабли тонут в Средиземном море уже две с половиной тысячи лет, — сказала Жанна. — В античные времена, а они-то нам и нужны, корабли были небольшими. Маяков не было, если не считать костров на вершинах, которые гасли во время дождей. Моряки старались не терять берег из виду, а ночью приставали к земле. Поэтому, когда один из таких кораблей натыкался на скалу или тонул во время внезапного шторма, это случалось близко к берегу. Следовательно, они здесь, — она указала рукой, — рядом. Их грузы покоятся в песке.
Эдуар добавил:
— Прямо у Канн капитан Кусто нашел судно с грузом винных амфорам...
— Кто нашел?
— Кусто. Великий человек. Он изобрел акваланг. Кусто поднял сотню амфор, большинство из них – в полной сохранности, с целыми пробками и даже с восковыми печатями греческих виноторговцев.
— Вино еще было внутри? — поинтересовался Луи.
— Разумеется. Они были запечатаны.
Графиня сказала:
— Я полагаю, года на них не значилось? Это так важно. Даже превосходная винодельня может дать скверный продукт в плохой год.
— Капитан Кусто также нашел целый храм, — сказала Жанна. — Колонны, пьедесталы, капители, прочие детали.
— Прямо на дне моря? — сказал Шарль Бонне.
— И в безупречном состоянии, — сказала Жанна. — Я видела фотографию одной из капителей. Она так же прекрасна, как и в день своего создания.
— Но что она делала на корабле?
— Ее везли из Афин. Это был сборный храм. В Афинах их делали на заказ.
— Сборные храмы? — сказал Луи. — Неужели так бывало?
— Да, что такого? — сказала Жанна.
— Я нахожу это в высшей степени разумным, — сказала графиня. — Агент, вероятно, ходил с каталогом, и покупатели ему говорили: «Мне нужен храм Зевса – одна штука. Или Посейдона, Юноны, Гермеса, короче, любой сгодится». И пока вам делали детали, местный строитель вам готовил фундамент и подводил канализацию.
— Именно, — сказала Жанна. — Хотя, думаю, канализации там не было.
— А как же без нее? — удивилась графиня. — В церквях же она есть? Я признаю, что найти ее иногда трудновато...
Шарль Бонне наклонился вперед:
— Жанна, — сказал он, — ты предлагаешь закопать «Венеру» Доссены на дне моря, а затем вновь ее найти.
Жанна кивнула:
— В сущности да, — сказала она, встала и оперлась на верстак. — Смотрите. «Венера» в нынешнем виде ничего не стоит. Как находка I века до нашей эры она может принести пятьдесят или шестьдесят миллионов франков.
— Может быть, больше, — сказал Шарль Бонне.
— Но нам нужно придумать, как ввести ее в арт-оборот. Нельзя просто пожать плечами и заявить покупателю, что набрел на нее в темной лавчонке в марсельском или неаполитанском закоулке. Покупатели теперь поумнели.
— Да-да, все нынче эксперты.
— Так что море кажется идеальным вариантом. Десятки статуй были подняты из моря. Почему бы не найти и «Венеру Ивресскую»?
— Ты не думаешь, — сказал Шарль Бонне, — что покупателю покажется странным, что дочь арт-дилера взяла, нырнула, и сразу нашла сокровище?
Жанна посмотрела на Эдуара и улыбнулась:
— Вот тут и появляется Джон Маршалл.
Шарль Бонне нахмурился:
— Я боялся этого.
— Но, чтобы отвести подозрения, он подходит лучше всех, — сказала Жанна, —. Представьте. Пригласим рыбака или любого другого ныряльщика, чтобы сделать историю более убедительной, — тот, во-первых, наверняка потребует половину прибыли. Но что важнее, мы все равно окажемся на виду. Но с Джоном Маршаллом такого не случится. Если мы скажем ему, что что-то нашли, покажем место, то, когда он поможет нам поднять «Венеру», то будет считать, что она наша. Он джентльмен. Но все внимание прессы сосредоточится на нем. Он эксперт. Мы можем остаться в тени.
— А, — сказал Луи.
— А что до Джона Маршалла, — перебил Шарль Бонне. — Он такой наивный, этот эксперт? Он не начнет подозревать?
— Думаю, нет, — сказал Эдуар. — Мы подготовили его.
— Как?
— Он уже нашел фрагмент греческой вазы неподалеку от того места, где мы найдем «Венеру».
— Настоящий?
— Вполне. Помните, в прошлом году я нырял в Санари и привез оттуда десяток черепков?
— Да.
— Я закопал один из них. Потом, когда мы ныряли, я подвел его к этому месту. Он его и поднял.
— Джон был в восторге, — сказала Жанна. — Это был лучший черепок Эдуара.
— Он станет искать дальше. Он будет ждать новых находок. Амфоры обычно означают кораблекрушение. Он это знает.
Графиня покачала головой:
— Слишком сложно, слишком сложно. Я не доверяю хитроумным схемам.
— Матушка, — сказал Эдуар, — нет ничего проще. Мы достаем статую из моря. Мы ее продаем.
— Что-то пойдет не так, — сказала графиня.
— Боюсь, я с вами согласен, — сказал Шарль Бонне и поднялся. — Слишком много рисков. Если что-то пойдет не так, бах! — и мы влипли. Нет. Меня нужно убедить.
Он направился к двери гардероба и просочился среди своих костюмов. Графиня последовала за ним. Оставшиеся трое Эдуар, Жанна и Луи сидели в тишине.
Эдуар выругался сквозь зубы.
— Не падай духом, — сказал Луи. — Твоему деду эта комедия пришлась бы по вкусу.
— Слабое утешение, — сказала Жанна и подошла к ящику, где лежала «Венера». Она откинула прикрывавшую ее льняную ткань и уставилась на прекрасную фигурку. — Прелестная вещица, — произнесла она.
Венера лежала без рук, без ног, без головы – и была прекрасна. Ее мрамор излучал нечто вневременное. Отстраненное и необъяснимое. Прелестная вещица.
— Я помню, как впервые увидел ее, — сказал Луи. — Я был с твоим дедушкой в Риме.
— Вы тогда встретили Доссену? — спросил Эдуар.
— Нет. Доссену не видел никто. Она была у дилера. Там твой дедушка купил ее. Вернее, обменял.
— Обменял? — сказала Жанна. — А что он отдал взамен?
— Папку с рисунками, — промолвил Луи. — Папку с рисунками.
Жанна широко раскрыла глаза, и на губах ее заиграла улыбка:
— Скажите на милость, — сказала она, — не роденовские ли это были рисунки?
— По правде говоря, — ответил Луи, — думаю, что да.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ
Джордж Брэдшоу (1964)
ВЕНЕРА ИЗ ПЕНЫ МОРСКОЙ
(рассказ из сборника ПРАКТИКА ОБМАНА)
Перевод С. Багдасаровой
Под деревом в саду, откуда открывался вид на Средиземное море, Джон Маршалл на машинке выстукивал письмо отцу:
«Нет, сэр, вам незачем чувствовать себя невеждой, — писал он, — месяц назад я и сам не слыхал о музее Херендин. Но вот я здесь, обосновался, и, смею сказать, с известным изяществом.
Он расположен на побережье Ниццы, примерно на полпути к Антибу, на маленьком полуострове под именем Кап-д'Ивресс. Владение частное, мыс без гостиниц и общественных пляжей, а музей стоит на его морской оконечности.
Здание возведено лет пятьдесят назад некоей мисс Эстер Херендин как жилой дом. Состояние ее — из западной Пенсильвании, насколько я понимаю, угольная компания Херендинов находилась в орбите империи Карнеги — и она не жалела денег на все, что не было прибито гвоздями.
Была она богатой и своенравной старой леди, с мегаломанией, свойственной ее времени, однако с наследством поступила странно. Вместо того чтобы отправить капиталы обратно в Скуирл-Хилл или куда-либо еще, она отписала все Франции. Но с условием: директором музея должен быть выпускник Принстона. (Ей не хотелось отдавать учреждение всецело в руки иноземцев, а брат ее учился в Принстоне, да и, в конце концов, именно там ведут каталог «Индекс христианского искусства»).
Французская республика, сколь ни была она озадачена этим условием, приняла дар с подобающим достоинством, ибо, полагаю, втайне отдавала себе отчет, что превратить директора в фигуру чисто номинальную труда не составит. Не составило.
Я, сэр, и есть эта фигура.
Несколько недель назад, когда мы еще вели раскопки в Сицилии, было решено, что я напишу каталог и историю экспедиции — разумеется, предварительный очерк — и, поскольку музей Херендин оказался вакантен, мне его и предоставили. Место, как я вижу, для работы превосходное.
Будет. Пока же против меня сговорились погода, море и соседи – чтобы устроить мне каникулы.
В основном соседи. Здесь, на Кап-д'Ивресс, неподалеку от музея, стоит вилла семейства Бонне. В ней живут Жанна (ей двадцать четыре, вы понимаете, что это значит), ее отец, ее тетушка, графиня довольно невзрачная, и Эдуар, кузен, сын графини. Отца я еще не видел — он в Париже, а графиня, кажется, не слишком меня жалует, зато Эдуар и Жанна — мои друзья.
Семейное дело — «Галерея Бонне», второразрядный, но старый и почтенный парижский магазин искусств, так что темы для беседы у нас находятся. Это одна из тех семей, что по уши увязли в «Традициях Дома», и я частенько чувствую себя этаким «Наивным Американцем». Дедушка, хоть и покойный, — непременный персонаж их разговоров. Полагаю, семейственность французов всегда будет нас очаровывать.
Но это все лирика. Главное же занятие Эдуара, Жанны и меня — акваланг. Вы знаете, что это такое, по крайней мере видели на картинках. Здесь, представьте, акваланг заменил собой гольф, теннис и велосипед.
И немудрено. Помните, как я любил лыжи? Акваланг лучше.
Жанна обучила меня всему, что было нужно, а это, по сути, немного. Главное же, что она сделала, — открыла мне подводный мир. Это совершенно новая вселенная, это… ну, как если бы вы вдруг очутились в Кливленде, скажем, где никогда не бывали. Новые улицы, новые лица, новые ощущения — но на Кливленд ничуть не похоже.
Она знает подводное царство залива Ивресс как свои пять пальцев; она показала мне вещи, которые я мог бы описать разве что стихами, а я в лирике не силен. Но как археолог могу засвидетельствовать: я поднял со дна Средиземного моря осколок греческой вазы, пролежавший там две тысячи лет.
Жанна, даже с трубкой во рту и маской на лице, — девушка очень красивая. Однако…»
На этом письмо обрывалось.
***
Графиня встретила своего брата Шарля Бонне на вокзале в Каннах и везла его шестнадцать миль до виллы на Кап-д'Ивресс. В прежние времена дорога отнимала двадцать пять минут, но теперь, в душных, невыносимых пробках 1952 года, — почти пятьдесят. Времени поговорить было с избытком. Шарль Бонне сказал:
— Ты хотела поговорить о чем-то важном?
— Да, — ответила графиня. — Дело, конечно, в Жанне. Она совершает ошибку.
Они выехали на прибрежное шоссе. Шарль Бонне обернулся и взглянул на море, на изящные летние яхты, белеющие на синей воде.
— Опять? — сказал он.
— На этот раз… — начала графиня.
— Ты всегда так говоришь, — перебил Шарль Бонне.
— Но на этот раз ты согласишься.
Брат и сестра были похожи, но сдержанно, без слишком вульгарного подобия. Он был почти высок, коренаст, с короткими седыми волосами, ему шел пятьдесят пятый год. Графиня была на несколько лет старше, одета небрежно, ничем не примечательная; она умела, как и брат, добиваться приятной анонимности. Платье на ней было серым, но без мрачности, а браслеты из сапфиров-кабошонов, позвякивавшие на запястье, имели для нее то преимущество, что казались простой бижутерией.
— В чем дело? — спросил Шарль Бонне.
— Она нарушила первое правило нашего отца.
Шарль Бонне на мгновение закрыл глаза. — Боюсь, я забыл, какое это было правило.
— Она подружилась с экспертом.
— О.
На шоссе образовался просвет, и графиня чуть прибавила газу.
— Кто он? — сказал Шарль Бонне.
— Новый директор музея Херендин.
— Я его видел?
— Не знаю, — сказала графиня. — Он высокий и молодой. С короткой стрижкой. Американец. Они все одинаковые.
— Ты уверена, что он действительно эксперт? — сказал Шарль Бонне. — Некоторые из тех, других…
— Уверена. Он копал в Сицилии. Принстонский университет открыл там целый город. Целый город. Лавки, улицы, форум, дома… Когда все это прекратится?
— Что прекратится?
— Эта американская мания перекапывать каждый квадратный фут Европы.
Машина снова сбавила ход до обычного ползучего темпа. Графиня продолжала:
— Я получила письмо от Элеоноры Буонкампанья. Помнишь ее милый дворец к северу от Неаполя? Так вот, за ним есь болото. Она сдала его в аренду людям из Чикаго.
— Болото?
— А оказалось, что это болото – не совсем болото. Оказалось — римский амфитеатр. Бедная Элеонора.
— Почему бедная?
— Да ты сам подумай. Никому не нужен у себя на заднем дворе внезапный амфитеатр. Ее дворец — ведь чистое барокко. А теперь прямо из окон столовой видны эти благородные руины. Дело в стиле. Ведь они просто не сочетаются.
Шарль Бонне достал сигарету из тонкого портсигара и неторопливо закурил.
— Причем тут Жанна? — спросил он.
— Я привожу примеры, — сказала графиня. — Эти американцы — действительно эксперты.
Шарль Бонне задумался:
— Мне кажется, на то, чтобы отличить болото от амфитеатра, не нужно быть особенно крупным экспертом, — сказал он.
— Запрещаю тебе относиться к этому легкомысленно, — отрезала графиня. — Жанна постоянно обретается с этим Джоном Маршаллом. Она научила его нырять с аквалангом, и они половину времени проводят на дне моря.
Шарль Бонне повернулся к сестре и нахмурился: — Может быть, это просто тяга молодости к молодости, — сказал он, — хотя дно моря кажется странным местом для…
— Это не тяга молодости к молодости, — перебила графиня. — Я бы справилась с этим сама. Это нечто гораздо более опасное.
— Дорогая моя, — сказал Шарль Бонне. — Думаю, ты достаточно подготовила почву…
— Это «Венера», — сказала графиня. — «Венера» нашего отца. Жанна распаковала ее и принесла в твою мастерскую.
Шарль Бонне выпрямился:
— Доссены?[1]
— Доссены.
— Но…
— Именно.
— Она сказала тебе, зачем?
— Нет.
— Она обязана, — сказал Шарль Бонне. — Мы должны узнать сейчас же.
_________
[1] Альчео Доссена (1878–1937) — итальянский скульптор, прославившийся как один из самых гениальных фальсификаторов в истории искусства. По заказам своих дилеров он создавал работы в духе старых мастеров, не подозревая, что они продают их как подлинники. В течение десяти лет, пока до разоблачения в 1928 году, его работы, созданные в стиле античности и Ренессанса, продавались в крупнейшие музеи мира за сотни тысяч долларов, в то время как сам мастер получал лишь гроши от своих торговцев. Он не копировал, а создавал оригинальные произведения, которые вводили в заблуждение даже ведущих экспертов — например, его «саркофаг Мино да Фьезоле» был куплен Бостонским музеем за $100,000, а «греческая кора» — Музеем Метрополитен.
***
До виллы они добрались через двадцать минут, но выяснить тайну не удалось. Эдуар сообщил, что Жанна отправилась в Грас с Джоном Маршаллом.
— Зайди туда, — сказала ему Жанна, показав на часовню, — и изучи трех Рубенсов. Ты просто обязан это увидеть. А я куплю розовую воду и встречу тебя здесь.
«Здесь» оказалось кофейней со столиками, расставленными по всей площади.
Джон Маршалл отправился делать, как ему повелели, Жанна купила розовую воду (которую спокойно могла бы купить в Антибе внизу), и ожидая его возвращения уже десять минут сидела в кафе, разложив покупки перед собой на столике.
«Прелестный образец ХХ века», — написал о ней прошлой зимой в Париже один журналист, и с этим трудно было поспорить. Посетители кафе завороженно глядели, как Жанна задрала подол платья, плеснула розовой водой на нижнюю юбку, достала зеркальце и безнадежно посмотрелась в него (все было тщетно). А затем, откинувшись на спинку стула, подозвала официанта и заказала вермут. Какой-то американец сказал жене: «Если бы ее можно было экспортировать, Франция решила бы свои проблемы», а жена ответила: «И сколько же она платит за свой гардероб?»
Жанна посмотрела через площадь и на мгновение нахмурилась. Правильно ли она себя вела? Вся цель экспедиции, как они задумали с кузеном Эдуаром, сводилась к тому, чтобы показать Джону Маршаллу, что вне морской стихии она рассудительна, обаятельна, не слишком умна, простодушна, открыта, чуть легкомысленна — словом, обыкновенная, честная девушка. Чтобы, когда придет час, внушать безграничное доверие. Ей подумалось, что так она выходит какой-то скучноватой. Если так, в том целиком вина Доссены. Она не могла избавиться от этой мысли. Джон Маршалл был всем, чего ей требовалось: галантный, обаятельный, может быть, даже слишком внимательный.
Дедушка бы не одобрил. «Если задумываешь операцию, — говаривал он, — все ее части должны быть идеальны». Особенно если речь идет о его «Венере». Дедушкиной «Венере». Его вечном раздражителе. Той операции, которая должна была стать его шедевром. Суждено ли теперь ей стать шедевром Жанны? Если великая традиция дома Бонне продолжится, то лишь ее усилиями. Ее отец и тетя не рискнут заниматься такой опасной вещью, как «Венера».
Жанна пригубила вермут и снова посмотрела через площадь. Джона Маршалла все не было. «Как долго можно пыриться всего на трех Рубенсов?» — подумала она.
Она никогда не забудет дедушкиного гнева на римских дилеров, торговавших работами Доссены. «Из-за жалких десяти тысяч лир, — бушевал он, — они упустили состояние. Десять тысяч лир — и ничего бы не случилось. Если бы я узнал вовремя…» Но он не узнал, и скандал грянул, облетев весь мир за неделю.
«Он был сущим ребенком, — говаривал дедушка, — таким наивным. Великий человек, великий скульптор».
Когда шум утих, критики с этим мнением согласились. Доссена был «великим скульптором эпохи Возрождения», «великим скульптором Греции» — в этом не было сомнений. Его единственный недостаток заключался в том, что он работал в двадцатые годы двадцатого века. И тайком.
Доссена был фальсификатором, а не поддельщиком, он не нажил на своих работах миллионов. Он копировал не линии древних авторов, а их душу. «Если не скандал, — считал дедушка, — не догадался бы никто».
Вероятно, до конца никто и не догадался до сих пор. Доссена за десять лет изваял так много, что, по правде, любая одна скульптура без несомненной родословной, проданная в то время, может оказаться его творением. Бесчисленные коллекционеры и музеи в Европе и Америке платили миллионы долларов за его работы. Одна статуэтка могла принести тысяч сто пятьдесят.
И все же денег у него не водилось. Возможно, он знал, как на нем наживаются, но не жаловался.
По крайней мере, пока не умерла его жена. Хоронить было не на что. Он пошел к своим торговцам и попросил помочь. Они отказали. Тогда Альчео Доссена вспылил в единственный раз за всю свою тихую, странную жизнь. Он подал в суд на дилеров и назвал их имена. Игра была окончена.
Некоторое время он был знаменит, а затем стал курьезом. Когда он умер, его забыли.
«Но не я, — думала Жанна, — не я».
— Ты прекрасно пахнешь, — вдруг сказал Джон Маршалл с соседнего стула.
Жанна очнулась и медленно повернула к нему голову. — Так и было задумано, — сказала она.
Джон Маршалл заказал вермут, и они стали болтать, глядя на прохожих.
В этот день все казалось не таким, как прежде. Жанна мгновенно вошла в роль «внучки своего деда». Она осыпала его обаянием словно дротиками — без промаха, без пощады. «Каждая часть операции должна быть безупречной».
Джон Маршалл таял. Будто эта городская площадь — нет, вся Франция — стала уютной гостиной Жанны, а он ее единственным гостем. Он чувствовал себя желанным, восхищенным, разнежившимся; впервые с тех пор, как он покинул друзей в Сицилии, он не чувствовал себя чужаком, беседующим с чужаками.
«Нельзя, чтобы этот Грасс превратил меня в камень», — пришло ему в голову. Затем он очнулся. И подумал: разве это возможно – встретить девушку, которая так хороша собой и при этом знает, что такое «Утрехтская Псалтырь», барочный фасад или художник Брак? Это был разговор с богиней о его призвании. Он расцветал.
Как он писал позже отцу: «Могу только сказать, что по дороге домой мы остановились и бродили по плантации розовых кустов размером в десять акров. И, глядя эту девушку среди цветов, я подумал «вот оно! Решайся». Но, как известно, поле роз полно терний, к тому же нас мог увидеть любой прохожий, и момент был упущен. Жанна, конечно, девушка из хорошей семьи, но я все время говорю себе, что такими же были Мелизанда, Элоиза, Франческа и Изольда. Вот Тристан мыслил верно, он не медлил. И на той скале в Корнуолле их тоже мог увидеть любой прохожий, да и там было до крайности неудобно. Оправдаться могу лишь тем, что рядом с замком Тинтагелем шоссе не было и свидетелей было значительно меньше, чем на главной дороге из Грасса в Канны. Ну, это все мечты...»
Оба сочли день удачным
Вечер же, по крайней мере для Жанны, удачным не стал.
— Ну, объяснись, дорогая, — сказал отец.
Они были в мастерской, потайной комнате, куда можно было войти только через скрытую панель в гардеробной Шарля Бонне, — комнате, всегда служившей для семейных советов. Там было чисто и опрятно: большие удобные верстаки, комфортные кресла, хорошее освещение. А теперь на полу у стены стоял ящик, в котором лежала «Венера».
Собрались все: Шарль Бонне, его сестра, Эдуар, Жанна и повар Луи Добрей. Луи был давним и важным членом семьи; много лет он состоял другом и сотрапезником дедушки Бонне. Луи был рисовальщик, верней был им когда-то: теперь он редко рисовал. Рисовал он в стиле Родена. В Америке 1920-х годов на рисунки Родена был большой спрос, все жаждали их иметь. А ведь число рисунков, которые Роден создал, было ограничено, количество же рисунков, которые мог сделать Луи — напротив.
Несколько лет они с дедушкой Бонне наслаждались этим успехом, но потом спрос упал — все вдруг захотели Утрилло, а как Луи ни старался, он не мог написать удовлетворительного Утрилло. Поэтому Луи обратился к своему второму призванию - кулинарии. Так он стал частью семьи Бонне, последней и почитаемой связью с прошлым, вторым дедушкой, с которым советовались обо всем. Он был жилист, носил жидкие усики, и всегда был одет в бледно-серый костюм, зимой и летом.
— Да, — сказал Луи, — мы ждем с замиранием сердца.
Жанна нахмурилась:
— Столько нужно объяснить. Ведь никто здесь, кроме Эдуара, ничего не смыслит в море?
— Как ты можешь так говорить? — возразила графиня. — Я превосходный моряк. Я хожу на лодках с пяти лет.
— Нет, нет, — сказала Жанна. — О подводном мире. О том, что на дне.
— Смиренно каемся, — сказал Шарль Бонне, — хотя, возможно, мне не стоило бы говорить за Луи...
Луи пожал плечами:
— Я не обращаю на воду внимания. Вообще о ней не задумываюсь, хотя морские пейзажи делать никогда не любил.
— А как же мой милый маленький Буден? — сказала графиня. — Ведь это морской пейзаж.
— Не отвлекайтесь, — сказала Жанна. — Морское дно на самом деле музей. Вероятно там сохранилось больше произведений искусства, чем на суше.
Шарль Бонне откинулся на спинку стула.
— Корабли тонут в Средиземном море уже две с половиной тысячи лет, — сказала Жанна. — В античные времена, а они-то нам и нужны, корабли были небольшими. Маяков не было, если не считать костров на вершинах, которые гасли во время дождей. Моряки старались не терять берег из виду, а ночью приставали к земле. Поэтому, когда один из таких кораблей натыкался на скалу или тонул во время внезапного шторма, это случалось близко к берегу. Следовательно, они здесь, — она указала рукой, — рядом. Их грузы покоятся в песке.
Эдуар добавил:
— Прямо у Канн капитан Кусто нашел судно с грузом винных амфорам...
— Кто нашел?
— Кусто. Великий человек. Он изобрел акваланг. Кусто поднял сотню амфор, большинство из них – в полной сохранности, с целыми пробками и даже с восковыми печатями греческих виноторговцев.
— Вино еще было внутри? — поинтересовался Луи.
— Разумеется. Они были запечатаны.
Графиня сказала:
— Я полагаю, года на них не значилось? Это так важно. Даже превосходная винодельня может дать скверный продукт в плохой год.
— Капитан Кусто также нашел целый храм, — сказала Жанна. — Колонны, пьедесталы, капители, прочие детали.
— Прямо на дне моря? — сказал Шарль Бонне.
— И в безупречном состоянии, — сказала Жанна. — Я видела фотографию одной из капителей. Она так же прекрасна, как и в день своего создания.
— Но что она делала на корабле?
— Ее везли из Афин. Это был сборный храм. В Афинах их делали на заказ.
— Сборные храмы? — сказал Луи. — Неужели так бывало?
— Да, что такого? — сказала Жанна.
— Я нахожу это в высшей степени разумным, — сказала графиня. — Агент, вероятно, ходил с каталогом, и покупатели ему говорили: «Мне нужен храм Зевса – одна штука. Или Посейдона, Юноны, Гермеса, короче, любой сгодится». И пока вам делали детали, местный строитель вам готовил фундамент и подводил канализацию.
— Именно, — сказала Жанна. — Хотя, думаю, канализации там не было.
— А как же без нее? — удивилась графиня. — В церквях же она есть? Я признаю, что найти ее иногда трудновато...
Шарль Бонне наклонился вперед:
— Жанна, — сказал он, — ты предлагаешь закопать «Венеру» Доссены на дне моря, а затем вновь ее найти.
Жанна кивнула:
— В сущности да, — сказала она, встала и оперлась на верстак. — Смотрите. «Венера» в нынешнем виде ничего не стоит. Как находка I века до нашей эры она может принести пятьдесят или шестьдесят миллионов франков.
— Может быть, больше, — сказал Шарль Бонне.
— Но нам нужно придумать, как ввести ее в арт-оборот. Нельзя просто пожать плечами и заявить покупателю, что набрел на нее в темной лавчонке в марсельском или неаполитанском закоулке. Покупатели теперь поумнели.
— Да-да, все нынче эксперты.
— Так что море кажется идеальным вариантом. Десятки статуй были подняты из моря. Почему бы не найти и «Венеру Ивресскую»?
— Ты не думаешь, — сказал Шарль Бонне, — что покупателю покажется странным, что дочь арт-дилера взяла, нырнула, и сразу нашла сокровище?
Жанна посмотрела на Эдуара и улыбнулась:
— Вот тут и появляется Джон Маршалл.
Шарль Бонне нахмурился:
— Я боялся этого.
— Но, чтобы отвести подозрения, он подходит лучше всех, — сказала Жанна, —. Представьте. Пригласим рыбака или любого другого ныряльщика, чтобы сделать историю более убедительной, — тот, во-первых, наверняка потребует половину прибыли. Но что важнее, мы все равно окажемся на виду. Но с Джоном Маршаллом такого не случится. Если мы скажем ему, что что-то нашли, покажем место, то, когда он поможет нам поднять «Венеру», то будет считать, что она наша. Он джентльмен. Но все внимание прессы сосредоточится на нем. Он эксперт. Мы можем остаться в тени.
— А, — сказал Луи.
— А что до Джона Маршалла, — перебил Шарль Бонне. — Он такой наивный, этот эксперт? Он не начнет подозревать?
— Думаю, нет, — сказал Эдуар. — Мы подготовили его.
— Как?
— Он уже нашел фрагмент греческой вазы неподалеку от того места, где мы найдем «Венеру».
— Настоящий?
— Вполне. Помните, в прошлом году я нырял в Санари и привез оттуда десяток черепков?
— Да.
— Я закопал один из них. Потом, когда мы ныряли, я подвел его к этому месту. Он его и поднял.
— Джон был в восторге, — сказала Жанна. — Это был лучший черепок Эдуара.
— Он станет искать дальше. Он будет ждать новых находок. Амфоры обычно означают кораблекрушение. Он это знает.
Графиня покачала головой:
— Слишком сложно, слишком сложно. Я не доверяю хитроумным схемам.
— Матушка, — сказал Эдуар, — нет ничего проще. Мы достаем статую из моря. Мы ее продаем.
— Что-то пойдет не так, — сказала графиня.
— Боюсь, я с вами согласен, — сказал Шарль Бонне и поднялся. — Слишком много рисков. Если что-то пойдет не так, бах! — и мы влипли. Нет. Меня нужно убедить.
Он направился к двери гардероба и просочился среди своих костюмов. Графиня последовала за ним. Оставшиеся трое Эдуар, Жанна и Луи сидели в тишине.
Эдуар выругался сквозь зубы.
— Не падай духом, — сказал Луи. — Твоему деду эта комедия пришлась бы по вкусу.
— Слабое утешение, — сказала Жанна и подошла к ящику, где лежала «Венера». Она откинула прикрывавшую ее льняную ткань и уставилась на прекрасную фигурку. — Прелестная вещица, — произнесла она.
Венера лежала без рук, без ног, без головы – и была прекрасна. Ее мрамор излучал нечто вневременное. Отстраненное и необъяснимое. Прелестная вещица.
— Я помню, как впервые увидел ее, — сказал Луи. — Я был с твоим дедушкой в Риме.
— Вы тогда встретили Доссену? — спросил Эдуар.
— Нет. Доссену не видел никто. Она была у дилера. Там твой дедушка купил ее. Вернее, обменял.
— Обменял? — сказала Жанна. — А что он отдал взамен?
— Папку с рисунками, — промолвил Луи. — Папку с рисунками.
Жанна широко раскрыла глаза, и на губах ее заиграла улыбка:
— Скажите на милость, — сказала она, — не роденовские ли это были рисунки?
— По правде говоря, — ответил Луи, — думаю, что да.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ