Шакко (shakko.ru) wrote,
Шакко
shakko.ru

Categories:

Спокойствие Чечилии Галлерани (продолжение)


(НАЧАЛО)

Сама же Чечилия, располневшая, как Мадонна в готических алтарных образах – тех, что писали лазурной краской по золотому фону, улыбалась своим тихим мыслям, писала сонеты и читала латинские эпистолы покойной Изотты Ногарола из Венеции. Ее очень занимала мысль также блеснуть своей латынью и как-нибудь произнести перед каким-нибудь величественным гостем приветственную речь. Бури семейного скандала не задевали ее. Друзья ей не говорили ничего: они, хоть и зная ее спокойствие, решили не навредить. То, что Чечилия сегодня на кончике языка у каждого – поведали ей враги. Но она как будто и не услышала о нависшей над ней угрозе. То ли у Чечилии совсем не было фантазии, то ли все это казалось ей таким ирреальным по сравнению с тем, как она обнимала свой огромный уже живот и чувствовала тяжесть нового человека внутри себя. Она лишь смотрела на свой портрет с горностаем, который после свадьбы перевесили из гардеробной герцога к ней в комнаты, и улыбалась, причем какой-то новой, еще более странной и ускользающей улыбкой.


Бури супружеской ссоры тем временем все усиливались. Лодовико из принципа не хотел уступать, не хотел отказываться от прав на свои удовольствия – ах, как хорошо жилось мужьям в ренессансной Италии! Беатриче же, помимо прочего, хотелось, чтобы ей хоть раз донесли о том, как Чечилия из-за всего этого рыдает – но хотя за фавориткой смотрели внимательно, этого не происходило. Наконец, 3 мая 1491 года родился незаконнорожденный Чезаре, в честь чего придворными поэтами были сложены сладчайшие дифирамбы. Сын у герцога! Пускай и бастард! На небосклоне взошло новое солнце! Феб рыдает, и Купидон плачет – все от зависти.

Герцогиня Беатриче была унижена и продолжала свою борьбу. Чечилия хотела лишь покоя. Лодовико пользовался ласками обеих женщин, и находил свою супругу, пылающую от ревности, весьма пикантной. Именно из-за этого перца ему нравилось делить ложе с Чечилией теперь, ведь внешне, как ему казалось теперь, она сильно сдала.


Мадонна гравида (беременная Дева Мария)
ок. 1410, неизвестный художник (Венгрия)

Вся эта история тянулась и тянулась. От ревности своей жены Лодовико пьянел и становился сильнее, словно трупоед-стервятник. Чечилия же не доставляла ему питания ни своей ревностью, ни своим беспокойством. Жизнь ее была поделена между младенцем и маленьким литературным кружком, который теперь часто собирался в ее покоях. И если б Лодовико давал себе труд задумываться, как его там встречают, он бы заметил, что на него там смотрят как на чужого и ждут, когда он уйдет, все – даже Чечилия.

Наконец, забеременела и Беатриче. Это сразу придало ее доводам в споре об отъезде любовницы больше веса. Когда жена в очередной раз собралась уезжать к отцу, кажется, даже всерьез, Лодовико всамделишно испугался, и в присутствии послов поклялся, что с Чечилией все кончено.

25 января 1493 года, спустя полтора года после бастарда Чезаре, у Беатриче родился первенец, названный Геркулесом, и в честь императора еще и Максимилианом. За церемонией крещения законного наследника Сфорца почти незамедлительно последовал другой обряд – венчания Чечилии с удобным мужем.


Мадонна делла Мизерикордия
(из церкви города, где жила Чечилия с мужем;
существует предположение, что она изображена справа, в зеленом платье)
Худ. Марко Танци

* * *

Лодовико долго выбирал жениха для своей статуэтки из слоновой кости, и выбрал хорошо. Граф Бергамини был разорившийся и готовый на все кавалер из достойной семьи. К Чечилии он относился с приязнью – во-первых, Лодовико пообещал убить его, услышь он хоть слово жалобы; во-вторых, приданое было огромным, а это делает любой брак прекрасным; и, в-третьих, Чечилия ему просто нравилась, а в людях этот плут разбирался. «Взять в жены отставную любовницу герцога – невелика, конечно, честь, – говорил граф Бергамини себе, – и, конечно, гордость мне проглотить придется. Но не в таких переделках мы бывали, не в первый раз гордость мне глотать. И ведь она такая красивая, такая милая… А вот если б она была похожа на герцогиню Беатриче – нет, ни за какое приданое! Господи, да они же на самом деле-то и похожи внешне! Как это не замечают? Но нравом – земля и небо, огонь и озеро. Нет, ни за какое приданое…»



Лодовико Сфорца и его женщины:
жена Беатриче д'Эсте, любовницы Чечилия Галлерани и Лукреция Кривелли
(коллаж мой)

Молодожены зажили хорошо. Чечилия была счастлива – она была матерью, она была богата и она была свободна, в первый раз свободна. У нее появился собственный дом. Муж ее был никто, и она так к нему и относилась. Он даже не настаивал на своих супружеских правах, но она любила детей, а по-другому их не сделать. Поэтому она пустила супруга в свою постель, и рожала ему детей, из которых выжило четверо. А поскольку Лодовико Сфорца выбирал так, чтобы жених уступал ему во всем, то граф оказался мужчиной небольшого роста, жилистого телосложения, весом чуть больше Чечилии, а в период ее беременностей – так меньше, с полным отсутствием воинственной мужественности – в общем, именно таким мужчиной, с которым Чечилии внезапно оказалось спокойно рядом.

Вряд ли Лодовико думал, что она будет довольна поджарой мальчишеской фигурой мужа, наоборот, он наверняка надеялся, что по контрасту она будет скучать о его мощном торсе и мускулистых руках воина. Но нет, Чечилия с облегчением выкинула воспоминания о постели Сфорца из своей головы, и в супружеской кровати засыпала, порой покровительственно обнимая супруга, а не наоборот, как предписывают заповеди. А граф Бергамини, хоть в юности тот был еще шалун и кутила, теперь угомонился и был счастлив своим достатком, женой и независимостью от родни, которым он теперь не помогал так же, как когда-то они не помогали ему.



Палаццо даль Верне в Милане,
которое Лодовико подарил Чечилии на свадьбу


Вилла Чечилии в Сан-Джовнни-ин-Кроче

На вилле, доставшейся ей в подарок от герцога, Чечилия делала, что хотела. Друзья-гуманисты, поэты и писатели, с восторгом собиравшиеся в ее небольших покоях в герцогском дворце, еще с большим восторгом приходили теперь в ее просторный дом и наполняли его стихами, музыкой и весельем. Тогда и прибился к этому кругу фра Маттео Банделло, и даже маркиза Изабелла д’Эсте захаживала, когда бывала в Милане с визитом, ведь она так любила науки и искусства, а тут был весь свет общества.

Со временем Чечилию – мать бастарда! – стали снова приглашать во дворец на пиры. Герцогиня Беатриче уже не возражала – у нее возник другой повод для беспокойства. Дело в том, что хотя любовь герцога к жене была настолько сильна, что даже ее первые роды и изменение фигуры не поколебали его страсти к ней, но она оказалась недостаточно сильной, чтобы этого не сделали ее следующие роды. После появления на свет второго сына, Беатриче, которой было уже целых 20, из Ювенты превратилась в Юнону, из весны своей жизни вступила в лето. Лодовико же совершенно неожиданно заметил, что в свите жены есть 14-летняя фрейлина Лукреция Кривелли – красивая, словно статуэтка из слоновой кости, нежная… В общем, девица, которую хотелось защищать и оберегать словно котенка.

Беатриче, узнав правду, негодовала – но уже не так бушевала, как ранее, при Чечилии. Или дело в том, что у жен подобных мужей со временем вырастает на сердце мозоль? Или просто пыл новобрачной любви угас? А может, Беатриче и сама была рада отдохнуть от ласк могучего воина с бычьей шеей, тем более, что вскоре она опять забеременела, и дни ее протекали тяжело.


Пала Сфорцеска (алтарь семьи Сфорца):
семейный портрет Лодовико Сфорца с женой Беатриче и сыновьями
Худ. Франческо Льянос




Чечилия бывала во дворце на балах и приемах. Однажды она узнала, что ее друг Леонардо пишет портрет новой фаворитки Лукреции Кривелли. И решила заглянуть в студию, сама не зная, почему. Действительно, девушка была прелестна. Милой деталью на портрете оказался новомодный налобничек – украшение, называемое ферроньеркой.

Но, как с удовольствием поняла Чечилия, душа у новой фаворитки была простовата, а ум не особо просвещен, и потому Леонардо, создавая портрет, не болтал с ней, и не сумел впасть в то состояние полувлюбленности, в котором он создал лучшие свои работы (в том числе портрет с горностаем).


Прекрасная Ферроньера
(Лукреция Кривелли ?)
Худ. Леонардо да Винчи

Герцогиня Беатриче позировать портретисту мужниных фавориток надменно отказалась. А вот ее сестра маркиза Изабелла, супруг которой усердно трудился копьем и мечом, чтобы обеспечить ей роскошь, наоборот, утомляла Леонардо подобной просьбой. Она часто бывала в Милане – ей тут было вкусно и весело, нравилось вести умные беседы с Лодовико Сфорца и сдерживать улыбку, глядя на свою глупую и капризную сестру. Но Изабелле удалось вымолить у мастера лишь набросок, и то – какой-то обычный; а на то, чтобы сотворить магию с помощью масляных красок у Леонардо вечно не хватало времени, сколько б прекрасная маркиза ни умоляла, как бы его не преследовала.


Единственный портрет, которого Изабелла д'Эсте
сумела добиться от Леонардо да Винчи

В ночь на понедельник 2 января 1497 года, как написал потом кто-то в письме Изабелле д'Эсте, темные небеса над миланским замком были испещрены огненными знаками, и ограда любимого сада герцогини внезапно сама собой рухнула, хотя не было ни ветра, ни землетрясения. Наутро герцогиня Беатриче села в свою изящную позолоченную повозку и направилась, сначала по аллеям замкового парка, а затем по мощеным городским улицам - к церкви Санта Мария делла Грациа, где мастер Леонардо продолжал трудиться над своей великой фреской с последней трапезой Сына Божьего.

Все, кто видел ее тогда, радовались цветущему виду будущей матери. Горожане приветствовали герцогиню возгласами. Но когда она доехала до сей доминиканской обители, и стала молиться у алтаря Богоматери, слезы навернулись на ее глаза. Беатриче молилась об упокое души своей недавно умершей младенце-дочери, похороненной в монастыре.

Придворные дамы с трудом уговорили ее уехать домой. Беатриче вернулась в замок во второй половине дня и, чтобы выкинуть из головы печаль, приказала устроить в своих покоях танцы.

Музыка звучала до восьми часов вечера, и все веселились, когда внезапно в разгар гальярды герцогиня почувствовала себя плохо. Ее увели в спальню, и оттуда стали раздаваться крики. Три часа спустя она произвела на свет мертворожденного мальчика.
Через полчаса после полуночи она умерла и сама.
И лицо ее было так устало, что нельзя было и подумать, что бедной Беатриче всего двадцать два года.



Надгробие Беатриче д'Эсте
Ск. Кристофоро Солари
Лодовико был по-настоящему безутешен, у него будто кто-то отрезал кусок души. Юная жена, безупречная принцесса, действительно была его главной любовью...

Удивительно, но Чечилия поспешила во дворец, чтобы утешить своего старого покровителя. Не стоить думать, что она хотела вернуть свое утраченное положение – это место прочно занимала Лукреция Кривелли. Нет, она по-матерински хлопотала, ласково беседовала, утешала, молилась в часовне, помогала возиться с детьми. И кому какое дело, что в глубине души Чечилии было… не то, чтобы приятно, но, скорее, любопытно – смотреть, как страдает этот огромный могущественный человек, из-за которого несколько лет юности для нее прошли как в полусне.


Женский профиль
(Чечилия Галлерани?)
Худ. Леонардо да Винчи


А мир продолжал вертеться. Страшные вести приходили из Флоренции – носатый фанатик Джироламо Савонарола на главной площади зажигает огромный костер из музыкальных инструментов, благовоний, изящной мебели, рукописей Боккаччо, Овидия и прочих предметов суетной роскоши. Даже пожилой Сандро Боттичелли поддается всеобщему безумию и кидает в огонь несколько своих картин – ведь они были не о белокурой Мадонне Симонетте, а о развратных античных мифах. Кузен Лодовико Сфорца, бастард по имени Джованни, в страхе от угроз папы римского, вынужден подписать документы о своем половом бессилии и предоставить по этой причине жене, Лукреции Борджиа, развод. Маркиза Изабелла д’Эсте дает приют кузине своего супруга, Барбаре Торелли, сбежавшей от угрюмого мужа-кондотьера, едва ее не прибившего. Генуэзец Кристофоро Коломбо на испанские деньги отправляется в свое третье путешествие в новые земли. Во Франции на трон восходит новый король Луи, с юности не любивший хитрого миланца Сфорца.

А душе овдовевшего Лодовико прошла трещина. Его хитрая политика балансирования приводит к катастрофе. Все перестало получаться.

И тогда французский король вторгается в Италию и захватывает Милан. Лодовико оказывается в плену, его увозят в замок на Луаре, где он вскоре умирает.


Больной Лодовико Сфорца молится Мадонне


Швейцарцы берут в плен Лодовико Сфорца
(миниатюра немецкой рукописи Luzerner Schilling, 1520-е)

* * *

По всему полуострову из занятого врагом Милана хлынули беженцы. Бежала и Чечилия с мужем и детьми – ее владения, как дары «тирана» Сфорца, были конфискованы. Бежала она, как и многие миланцы, к маркизе Изабелле д'Эсте, с которой успела подружиться и даже вступить в переписку. Ведь Изабелла не могла пропустить человека, о котором так хорошо отзывался фра Маттео Банделло и прочие миланские гуманисты, и не включить его в свою коллекцию корреспондентов! А что ее не любила младшая сестра, герцогиня Беатриче, так в этом есть своя прелесть. Фра Маттео Банделло, кстати, тоже тут, и даже немного похудел от пережитых ужасов, впрочем, совсем незаметно. Позже его захлестнет волна французского отступления, и он вдруг обнаружит себя в Аквитании епископом с оммажем французскому же королю.

Успела бежать Лукреция Кривелли, к тому моменту родившая герцогу двух мальчиков. Они тоже оказались в Мантуе, у маркизы Изабеллы.


(миниатюра из той же немецкой рукописи)
Жизнь в изгнании и бедности, которая, казалось бы, должна повергнуть в уныние благородную даму, наоборот, вселила в Чечилию бодрость. Она спокойно наладила быт в новом городе, обеспечила детей едой и няньками, и потихоньку начала снова принимать гостей, бывавших у нее на миланской вилле. Обедневшие и ободранные, но не растерявшие блеск ума, они сидели на грубо сколоченной мебели, в нетопленном доме с некрашеными стенами, и будто были еще счастливей, чем раньше – ну, по крайней мере, еще остроумней. Граф Бергамини, чьи старые таланты добывать деньги из воздуха теперь так пригодились, с удовольствием сравнивал поведение своей жены с Лукрецией Кривелли – та постоянно рыдала и запустила детей. «Нет, все-таки мне досталась лучшая из фавориток!». Чечилии же тихое злорадство доставляло то, что свой портрет с горностаем кисти Леонардо она успела прихватить, а Лукреция свой – нет, и он где-то сгинул во французских обозах.

Потом все уладилось. Законные сыновья Лодовико Сфорца от герцогини Беатриче вернули власть над Миланом, французы были изгнаны. Чечилия с семьей (похоронив лишь старшего, бастарда Сфорца) возвратилась в город и стала приводить в порядок свое разграбленное имение. Пусть стены были испачканы, мебель порублена, а капелла осквернена – все можно убрать, можно и нужно. Потому что когда приводишь что-то в порядок, на душе наступает покой. Портрет она повесила в заново обтянутой бархатом гостиной.


Поле боя
(миниатюра из той же немецкой рукописи)

* * *

Однажды служанка сказала графу Бергамини, что Чечилии принесли письмо, от которого та очень расстроилась. Он зашел в ее кабинет и увидел жену с окаменевшим лицом.

– Что случилось? – спросил граф.

Она протянула ему бумагу, которая показалась ему пустяковой. Писала маркиза Изабелла д’Эсте, упоминая о споре у себя при дворе: кто лучше, Беллини или да Винчи. «Припоминая, что Леонардо нарисовал Ваш портрет, мы просим Вас быть столь любезной и прислать нам Ваш портрет с этим посыльным, чтобы мы смогли не только сравнить работы этих двух художников, но также и иметь удовольствие снова лицезреть ваше лицо».

– Откажи ей, и все, – сказал граф, который тоже помнил о привычке Изабеллы не возвращать одолженное.

– Я не могу, она так много для нас сделала. Мы ей всем обязаны. Я должна прислать ей картину, – лепетала графиня.

Но подумав день, Чечилия с тем же курьером написала вежливый отказ. Через неделю пришло новое послание – Изабелла все настаивала и настаивала, и ясно было, что она не отступится, и обратит на его получение всю свою энергию. А те, кто хорошо знал маркизу, ведал, насколько она неотвратима. Чечилия знала, ведь с той же энергией маркиза помогала тогда миланским беженцам, а потом хлопотала перед молодыми Сфорца – единокровными братьями ее покойного сына, за возврат ей виллы после французов.


Массимилиано Сфорца,
сын и наследник Лодовико

С превеликой неохотой Чечилия упаковала своего Леонардо и отправила в Мантую.

Прошел месяц, потом второй. Чечилия написала Изабелле с просьбой вернуть портрет с горностаем. Ответа не было. Через десять дней она написала снова. И Изабелла ответила ей, что картина в одном из ее замков, она обязательно ее найдет, но не сейчас, поскольку везде такой беспорядок, и вообще ей недосуг – она собирается на свадьбу брата Альфонсо с Лукрецией Борджиа, для которой он будет третьим мужем, дай Бог, чтобы этот брак закончился лучше, чем прежние.
Прочитав это, Чечилия зарыдала.

Она рыдала так, как не рыдала никогда. Ей вспомнилось все, в чем упрекали маркизу Изабеллу – как та отказалась отдать мужу ковры, как она не вернула золовке ее статуи, как та обошлась с поручениями из завещания герцогни Беатриче, и другие всякие мелочи... Как Изабелла безуспешно бегала за Леонардо, чтобы тот написал ее. Бедная Чечилия знала, что никогда-никогда больше не увидит своего портрета, который, как вдруг оказалось, был для нее большим, чем просто картина – он был символом ее потерянной души.


Изабелла д'Эсте в зрелые годы
Худ. Рубенс (с оригинала Тициана)

Граф услышал эти рыдания с другого этажа, и ему и в голову не пришло, что это плачет его жена. Так плачут девушки, брошенные возлюбленным накануне свадьбы, так плачут над гробом детей, так плачут примерно раз в месяц по глупейшему поводу несчастные женщины со слабыми нервами. Но не Чечилия. Даже потеряв несколько лет назад старшего сына-бастарда, она плакала не так: тогда она просто роняла слезинки, но не голосила, срывая горло.

Теперь же Чечилия вопила и бросалась на стены. Античное слово «истерика», давно придуманное Гиппократом, еще не стали применять к подобным рыданиям, но и простое слово «слезы» тут не подходило. Ее прекрасное лицо распухло и стало похожим на мраморную статую, попорченную зимними дождями. Зайдя в комнату и увидев жену такой, граф ужаснулся и сбежал. А Чечилия все плакала.

Она плакала несколько дней. Эти слезы будто разрушали невидимые стены, которые она всю жизнь возводила вокруг своего сердца. На нее обрушилось не просто отчаяние, не просто горе. А весь ужас ее прошлого, все те чувства, которые она не позволяла себе испытывать. Вся ее память, которую она тщательно прятала на чердаке своей души, никогда не заглядывая туда, внезапно предстала перед нею – память о мраке детства, память о полусне отрочества, память о руках Лодовико Сфорца.

Граф выдержал всего несколько дней. Потом он приказал седлать лошадей и уехал прочь. Она не заметила этого.

Когда отчаяние выгорело, Чечилия с опухшим лицом снова попыталась жить повседневной жизнью. С невидящим взглядом и погасшими глазами, совершенно лишенная сил, она ходила по дому, обнимала одичавших детей, которые ластились к ней. Не обновленным фениксом она чувствовала себя, а жертвой кораблекрушения, выброшенной на берег после опустошительного шторма.


Мантуя. Герцогский замок Сан-Джорджо

А ее муж тем временем примчался в Мантую к Изабелле и потребовал картину. Но блистательная маркиза никогда не выпускала ценную добычу из своих цепких рук. Поэтому встретила его крайне гостеприимно, и окружила медоточивой лаской, пирами и музыкой. Портрет, тем не менее, не отдавала. Но пускай последние двадцать лет (пренебрежем французскими грабежами), граф прожил в достатке и спокойствии: Изабелла могла бы провести обычного дворянина, изящного аристократа, даже сурового воина с тяжелой рукой. Но не человека с его прошлым – повесу, игрока, растратчика, банкрота, умевшего пудрить мозги самым суровым кредиторам, и смогшего произвести такое хорошее впечатление на Лодовико Сфорца, что тот доверил ему мать своего сына. Граф льстил и хамил, врал и уговаривал – и Изабелла сдалась, поняв, что встретила противника сильнее себя, и его можно только отравить, а подобных привычек она за собой не числила.
Картина нашлась в библиотеке. Завернув ее в черное сукно, граф поскакал в Милан, домой, к жене.

Чечилия сидела у окна и вышивала. Она была абсолютно опустошена, ее душа будто онемела. Надо было жить дальше, но она боялась даже пошевелиться. И больше ни с кем она не могла встречаться глазами – ей становилось больно от того, что она оказывалась живой, и должна была испытывать чувства, которые теперь умела, но еще не научилась испытывать.

Когда муж вошел в комнату и поздоровался, она не подняла головы, не ответила, не спросила его, где он был столько дней. Но он подошел к ней, развернул портрет с горностаем и поставил перед ней на стол.


И вдруг все лицо ее озарил внутренний свет, и она снова показалась ему такой, какой была в юности. Она взглянула на него глазами, в которых была не благодарность, а испуг – испуг оттого, что кому-то есть до нее дело. И удивление – оттого, что теперь все будет хорошо.

И она заплакала – сухими глазами, ведь у нее уже кончились слезы, заплакала от благодарности. А граф обнимал ее, гладил по голове и укачивал, как расстроенное дитя, и говорил, шептал что-то бессмысленное.

И в тот вечер Чечилия в первый раз по-настоящему, во всю силу впервые проснувшихся в ней эмоций, почувствовала, что такое счастье. И в ту ночь она впервые узнала, почувствовала, что такое любовь.


Портрет женщины с атрибутами Марии Магдалины
(Чечилия Галлерани в зрелом возрасте ?)
Худ. Бартоломео Венето

КОНЕЦ

Предыдущие рассказы цикла можно прочитать по тэгу

Tags: кроме Лукреции Борджиа
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • 118 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
  • 118 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Comments for this post were locked by the author

Recent Posts from This Journal